– Чудесно, – наконец сказала она, – мы с вами соотечественницы.
И начала играть.
«О, значит, не француженка», – сказала себе Изабелла. Первоначальная гипотеза казалась ей более романтичной, но установленная истина не привела к разочарованию. Слушая музыку, она одновременно размышляла и пришла к выводу, что американки вообще отличаются от остальных женщин.
Дама продолжала играть все так же негромко и проникновенно. В гостиной меж тем сгущались тени – наступили сумерки. Изабелла видела, как холодный осенний дождь поливал мокрую, словно озябшую лужайку, а деревья гнулись от сильного ветра. Наконец незнакомка кончила играть, встала, подошла к Изабелле и, прежде чем та успела еще раз поблагодарить ее, сказала:
– Рада, что вы возвратились. Я столько слышала о вас.
Изабелле очень нравилась незнакомка, но она отозвалась с некоторой неловкостью:
– Слышали? От кого?
Дама замялась на мгновение, потом ответила:
– От вашего дяди. Я здесь уже три дня. В первый день он позволил мне посидеть с ним в его спальне. Он говорил только о вас.
– Наверное, это было скучно – вы же не знали меня.
– Напротив – мне захотелось познакомиться с вами. Тем более что ваша тетушка не отходит от мистера Тачетта, а я большую часть времени провожу в одиночестве и смертельно устала от своего собственного общества. Я выбрала весьма неудачный момент для визита.
Вошел слуга с лампами, за ним другой, который принес поднос с принадлежностями для чаепития. Появилась миссис Тачетт, которой, видимо, доложили, что чай подан; она сдержанно приветствовала Изабеллу и с той же безучастностью приподняла крышку чайника, чтобы взглянуть на содержимое, – ни в том, ни в другом случае не подобало выказывать слишком большой интерес. Она не смогла сказать ничего утешительного о здоровье мужа; с ним остался его лечащий врач, и теперь большие надежды возлагали на предстоящие консультации сэра Мэтью Хоупа.
– Надеюсь, вы уже познакомились? – спросила миссис Тачетт. – Если нет, то рекомендую это сделать, поскольку, пока мы с Ральфом будем находиться у постели мистера Тачетта, вам вряд ли придется наслаждаться более широким обществом.
– Я ничего о вас не знаю, кроме того, что вы прекрасная пианистка, – сказала Изабелла, обращаясь к гостье.
– А это далеко не все, что следовало бы узнать, – произнесла миссис Тачетт в своей обычной суховатой манере.
– Но я уверена, что для мисс Арчер мало что будет представлять интерес! – воскликнула гостья и рассмеялась. – Я давняя приятельница вашей тети. Я долго жила во Флоренции. Я – мадам Мерль.
Последние слова прозвучали так, как будто она говорила о всем известной личности. Однако Изабелле это имя ничего не говорило, она понимала лишь, что ни у кого в жизни она не встречала столь очаровательных манер.
– Она не иностранка, несмотря на имя, – сказала миссис Тачетт. – Она родилась… вечно я забываю, где ты родилась.
– Значит, не стоит и говорить об этом.
– Очень даже стоит, – сказала миссис Тачетт, которая всегда стремилась довести мысль до логического конца. – Вот если бы я помнила, то тогда твое напоминание было бы лишним.
Мадам Мерль одарила Изабеллу прекрасной открытой улыбкой.
– Я родилась под сенью национального флага.
– Мадам Мерль обожает недомолвки, – заметила миссис Тачетт. – Это самый крупный ее недостаток.
– О, – отозвалась мадам Мерль, – у меня множество недостатков, но только не этот. И уж определенно это не самый большой. Я появилась на свет на Бруклинских военных верфях. Мой отец был моряк и в то время занимал довольно высокий пост в американском военном флоте. Мне полагалось бы любить море, но я его терпеть не могу. Вот почему я не возвращаюсь в Америку. Я люблю сушу. Это так прекрасно – любить что-нибудь.
Изабелла как беспристрастная свидетельница не нашла меткой характеристику, которую миссис Тачетт дала своей подруге. Живое, приветливое лицо мадам Мерль отнюдь не наводило на мысль о скрытности. В этом лице читалось богатство натуры, широта чувств, стремительных и свободных. Оно не обладало классически правильными прекрасными чертами, но было на редкость привлекательным.
