Закат давно догорел. И в пламени его сгорела вся боль. Ее больше нет в ней. Тело стало неощутимым, невесомым. Она может распрямиться, угадывая легкую послушную силу, и, чуть оттолкнувшись, отделиться от окровавленного тюфяка, пройти сквозь стены камеры, подняться над тюрьмой — все выше, выше. Маленькие черные люди внизу что-то злобно кричат, суетятся, даже подпрыгивают, чтобы дотянуться до нее, схватить. Цепкие пахнущие железом руки поднимаются к ней, растут.
Не достанут! Океан холодного чистого воздуха омывает ее и несет над землей. Как в детстве, когда так легко было перед рассветом взлететь над темной хатой и в светлеющей высоте коснуться первого утреннего облака.
Подняться, куда захочешь. Свободна! Услышать плещущий живой звук — гуси летят. Земля в ранах окопов и развалин погружена еще в стылую тень. А вверху, в предчувствии близкого солнца, идут клином птицы. Значит, есть где-то озера с тихой водой, родники, не замутненные взрывами. Жива жизнь, чьи законы она исполняла, сколько хватило сил. Бросалась на помощь по первому зову, усмиряла боль, исправляла ошибки в тетрадях. Она не изменилась. Ничего у них не вышло. Это выше, выше их мучительства и мести.
Птицы пролетели.
Рассвет все медлит, оттягивая минуту, когда загремит отпираемый замок.
Вера Антоновна, еще не седая, 27-летняя, сидит на нарах у самой двери. Входит конвой, впереди полицай, он помахивает розовой бумажкой.
Встать, не показывая своей слабости, сойти босиком по каменным ступеням вниз и не почувствовать холода остывающей осенней земли. Глоток октябрьского воздуха — как он горек и крепок! Только бы не упасть. Увидеть быстро несущиеся тучи и яркий просвет с высоким белым облаком — совсем летним, прощальным...
Полицай подталкивает к крытой зеленой машине. За открытой дверцей — черный провал. Там хватит места многим. Ларису выводят следом, она озирается непонимающе. У Кати испуганное лицо: «Казнь? Вот сейчас нас расстреляют?» Надо помочь ей хотя бы взглядом. Не расстреляют, Катя. Это душегубка.
Дальше не могу идти.
На нарах у мамы, под тюфяком, остался начатый детский носочек. Молодая санитарка принесла тайком толстые деревянные спицы, чтобы человек учился заново двигать пальцами.
ДЕНЬ, КОТОРОГО НЕ БУДЕТ
Мамин голос окликнул меня: — Ты готова?
Давно, давно готова. Любимое белое платье веселит глаза и ласкается к рукам, как живое. Новая замечательная шляпа примерена и теперь ждет не дождется нашего первого выхода. Мне кажется, что туго переплетенная соломка пахнет солнцем, а накрахмаленный сияющий мак на гибком стебле заранее нетерпеливо подрагивает в ожидании ветра. Или хотя бы маленького, малюсенького ветерка, чтобы можно было открывать и закрывать длинным лепестком черную серединку.
Эту шляпу с маками мама вчера долго выбирала мне в магазине. А потом попросила женщину за прилавком подвинуть ближе зеркало:
— Пусть девочка рассмотрит себя. Первая в жизни шляпа... У меня совсем большая дочь.
По детской привычке ищу ее ладонь, приникаю лицом к тонкому рукаву и вдыхаю знакомый родной запах. Будто сквозь зелень нагретых за день деревьев чуть пробивается дыхание крохотного цветка.
Мамина рука скользит по моим волосам, останавливается и вдруг быстро, прядь за прядью перебирает челку и забирает ее вправо, открывая лоб.
— Смотри, так лучше. Волосы отросли... Давай-ка не стричь их больше? К осени можно будет заплетать косички.
У меня будут косы.
Мы идем с мамой вдвоем гулять по городу.
Впереди целое лето, и не видно конца этим чудесным зеленым дням!
На улице я словно в первый раз вижу новые листья на старых липах. Какие они светлые, легкие, как блестят и упруго свиваются под ветром.
И как ровно круглится брусчатка мостовой, скатываясь к тротуару, как аккуратно пригнан камень к камню, клеточка к клеточке. По ним перепрыгивают, гоняясь друг за другом, пятна тени и света. Мостовая шевелится, живет, она разноцветная...
Вот катит мальчишка-велосипедист с румяными щеками. Его неутомимые ноги в парусиновых тапочках заняты педалями и колесами, а цепкие руки В) веснушках — рулем и звонком. Колеса крутятся, звонок заливается, и из всего этого непонятно как получается радость. Смотришь на мальчишку, и хочется бежать вприпрыжку и смеяться неизвестно чему.
Нам навстречу идет мамина знакомая. Мы останавливаемся, и знакомая ласково наклоняется ко мне:
— Кто же тебе сшил такое красивое платье?
— Мама, — с готовностью объясняю я. А кто же еще может шить мне платья, покупать соломенные шляпы и причесывать по-новому? Знакомая отлично это знает, но рада моему ответу и смотрит добрыми глазами. Ей известно, откуда берется все хорошее. Она дружит с мамой и часто бывает у нас дома.
Мы стоим рядом с большой стеклянной витриной магазина. В ней отражаются улица, деревья, машины и как мы стоим втроем и разговариваем. Чуть-чуть поворачиваюсь, чтобы лучше все рассмотреть. Скоро я дорасту до маминого плеча.
