Да, так легче, без этих постоянных сравнений и оглядок на прошлое, без мучительных разговоров с теми, кого нет. Может, я бы научилась наконец беззаботно веселиться и поверила, что на свете нет ничего, над чем нельзя было бы посмеяться умному человеку? И мне навсегда перестал бы сниться сон без начала и конца...
Но куда все это денется — то, что я забуду? Живущее в памяти не имеет на земле другого места, оно исчезнет вообще, и нигде не останется больше давно прошедшего дня 13 августа 1943 года и худенькой светлоглазой женщины с двумя мальчиками на телеге, громыхающей мимо фашистских постов. Исчезнут бесследно имена замученных, голоса непокоренных. И отсидевший свое полицай перестанет опасаться прошлого и станет открыто попирать старость партизанской матери. Может, даже все предатели перестанут бояться своих предательств. А те, кто выстоял, перестанут гордиться этим. Все смешается — ложь и правда, совесть человеческая станет пустым звуком...
Вот что будет, если я забуду. Мой сын забудет. Если забудут другие.
Мама хотела, чтобы мы знали, как ее убили и кто предал врагу.
Мы знаем.
Вера Антоновна передала ее последние слова, ее завещание нам — жить за себя и за нее, исполнить простые надежды, рожденные вместе с нами.
Если бы кисти и краски были послушны мне, я написала бы на портрете матери жизнь во всей ее ликующей красе. Не надо суровых канонов — пусть царит зеленое лето, падает снег с зимних елей, и цветет черемуха в овраге у реки. А ноги утопают в луговой траве, и плеч касаются косы золотой ивы. Я вижу молодое солнце на губах и глаза, полные мудрости. В ее лице встречаются двадцатилетняя юность и не прожитая ею осень, живут разом лица всех моих спасительниц. И сказочный орел летит над морем, и огненный георгин вечно рдеет под окном деревенской хаты, и дети играют на крыльце.
Прекрасный бессмертный мир. Она отдала его нам и пребудет вечно в каждой капле росы, осыпавшей зеленые листья.
