Нас отпускают, и тогда, взявшись за руки, мимо кино и фотографии, нигде не останавливаясь, бежим к моему клену. Есть у меня свое, совсем особенное дерево в сквере. Весной оно темно-багровое, почти фиолетовое, летом — зеленое, осенью — розовое. Трехцветное, всегда красивое, даже зимой, когда голые ветви в ровном загаре коры кажутся прочерченными пером на серой бумаге.
Обхожу клен со всех сторон. Все в порядке, багряные листья сильно перемешаны с зелеными — значит пришло настоящее лето. В прозрачной тени на земле нарисованы палочкой классы. Мы по очереди закрываем глаза и, подняв лицо кверху, переступаем из класса в класс:
— Мак?.. Мак?..
Так надо. Пройти по клеточкам наугад, вслепую, окликая того, кто стоит рядом. Если тебе отвечают «мак», значит, ты не ошибся.
Мама ни разу не сбилась, останавливаясь в своих светлых туфлях точно перед чертой. А я «обожглась» через три класса.
Сегодня мне почему-то ни капельки не досадно проигрывать. Стою себе между третьим и четвертым классом, запрокинув голову, и прямо над собой рассматриваю такое белое облако, какое может появиться только на очень чистом небе.
Синева и застывшие над нами ослепительные купола. Вокруг на земле все движется, меняется каждый миг, а облако стоит, не изменяя ни одного своего плавного изгиба. Будто его построили там, в недоступной вышине на века.
В эту минуту весь мир кажется мне вечным и незыблемым. В нем всегда будет знакомая улица с разноцветной мостовой, и загорелый мальчишка на велосипеде не устанет оповещать нас звонками о наступившем лете. А дома будет веселый папа, он не умеет унывать и знает столько песен, что нам их не перепеть, пока не вырастем. Так он говорит.
Мы часто поем все вместе. Голоса сливаются и звенят согласно.
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно,
В роковом его просторе
Много бед погребено...
Окна на улицу открыты. С нашего этажа видно большое-большое небо и маленький самолет. Серебристая черточка. Она медленно, но упорно передвигается, стараясь пересечь все небесное поле из края в край. Конечно, что-то очень важное подняло пилота в такую высь. Он несет долгожданную весть издалека. Помогает быстрее встретиться друзьям. Пусть летит.
Мама вполголоса, почти про себя повторила последний куплет, откинула голову и закрыла глаза. Ей надо о чем-то своем подумать. Она в розовой блузке, лицо совсем молодое.
О чем ты, мама? До вечера еще далеко Наш день не кончился. Мы вместе, на сердце так ясно, так надежно. И что бы ни ожидало впереди, я все перенесу. Этого дня, этого света мне хватит на целую жизнь.
Мы еще будем пить чай и тихо разговаривать перед сном при свете настольной лампы. Мне надо сказать тебе так много... Ты ведь не знаешь даже, кто был моей самой любимой учительницей в школе...
Окно темнеет слишком стремительно. Ну, помедли немного, ночь!
...На моей несмятой подушке — бумажный треугольник. Откуда он? От кого? Так складывали когда-то письма без конвертов. Навсегда затвердевшие перегибы серой оберточной бумаги с трудом распрямляются.
На внутренней стороне несколько полустертых строк, написанных с отчаянной старательностью цветными карандашами. Первая строка — синяя, вторая — зеленая, третья — красная...
«Возвращайся, прошу тебя изо всех сил, слышишь? Если не можешь сейчас, то потом, пусть не скоро. Хотя бы на один день. Мы всегда будем ждать».
Почерк круглый, с упрямым наклоном влево — детский скорее всего. Листок разлинован от руки. Слова «будем ждать» обведены несколько раз.
Да это же я сама писала! Целая вечность прошла с тех пор. Написала и положила под подушку. Письмо маме.
В нашем детском доме была своя примета: если в последнюю ночь года положить под голову листок с пожеланием — единственным и самым-самым сильным, оно сбудется.
Сколько лет я загадывала только это?
Взорвалось и рухнуло с неба белоснежное бессмертное облако. Вместо него теперь другие — они меняются быстрее, чем успеваешь их рассмотреть. Точно боятся, что их застанут врасплох, настигнут.
Начиненные смертью самолеты разбили вдребезги разноцветную мостовую. Убит мальчишка-велосипедист. Вновь родившимся маленьким детям снится, что над землей вместо неба повисли бомбы, бомбы, бомбы...
Встречая на улице довоенных знакомых, я не могу узнать ни одного. У них другие глаза.
И как ни стараюсь, я не могу вспомнить отца молодым.
Один день, обыкновенный и прекрасный, как детская мечта... Он мог бы вернуть мне прежнюю устойчивость мира. Этот день казнен. Его никогда не будет.
...Недавно в магазине у безлюдного прилавка со шляпами я отчего-то разволновалась. Выбеленная солома и наивные накрахмаленные букетики. Мне надо что-то вспомнить. Но что? Сама вещь решительно была мне без всякой надобности.
Издалека чуть слышно прозвенело:
— Мак?.. Мак?..
ЕСЛИ Я ЗАБУДУ
