Йонаса даже не казнят - запрут в отдаленном поместье вместе с такими вот... неудачными детьми высоких браков. Накачают зельями, может, личность попытаются исправить. Ходили слухи, что ведутся и такие работы, но созданные ментальные заклятья в большинстве своем оказывались несовершенными и вместо исправления просто-напросто стирали память.
Если повезет, только память.
- Думаешь, что лучше бы это и вправду я? - Йонас вытер грязные пальцы о не менее грязную рубашку и, примерившись, отхватил кусок окорока. Оказывается, древний ритуальный нож и с ветчиной справлялся неплохо.
- Думаю.
- Хочешь, сознаюсь?
- Зачем?
- Всем станет проще. Мне тоже. Я думал об этом. Вешать не станут. Зелья... разум не поймет, что одурманен. Если до того не понимал, то и потом тоже. Зато никаких сомнений, никаких метаний. Спокойное существование. Чем не мечта?
Кирис выругался.
- Это ты зря... ты просто не понимаешь.
Он и вправду не понимал, а потому присел на камень, которым придавливали мясные заготовки, сказал:
- А как же мертвые?
- Найдут себе другого судью... только... что потом с моей душой станет? Думаете, он разозлится?
- Кто?
Колбаса была вкусной. Высушенной почти до деревянной твердости, сдобренной диким чесноком и острыми приправами, а потому жгучая и в то же время сладковатая. Окорок оказался не хуже.
- Джар, - мальчишка озирался. Кусок колбасы он спрятал под рубашку. Ветчину, разделив на тонкие полоски, запихал в карманы. - Даже люди злятся, когда кто-то отказывается от их подарка, что уж о богах говорить... и не смотри, обыскивать точно не станут, а взаперти лучше с колбасой, чем без.
В этом имелась толика здравого смысла.
Кирис икнул.
И... подумал, что идти все-таки придется. Остаток жизни среди колбас не проведешь. Да и дверь на кухню рядом, вон, виднеется светлым пятном. Два шага и толкнуть.
А дальше что?
Мар потребует отчета.
Лгать?
Сказать правду?
- Что, шея чешется? - поинтересовался мальчишка. - Это предчувствие... на тебе уже метка появилась.
- Завещание пора писать?
Руку от шеи Кирис убрал. Вряд ли его собираются удушить. Скорее всего яд... или револьвер? Весьма удобное оружие, безликое по сути своей.
- Поздновато. Здесь все равно от твоих бумаг останется пепел... на всякий случай. Папаша не любит сюрпризов, а так... мало ли что ты мог написать?
Действительно, мало ли что.
- Дожевал? - поинтересовался Кирис, вставая. И мальчишка кивнул. - Главное... меня во всем обвиняй. У тебя был приступ, а я воспользовался. И ты ничего не помнишь. Как из дому ушел, помнишь, а потом очнулся уже в доме смотрителя. И как очнулся, так мы и пришли.
Поверят ли?
Вряд ли, но вид сделают, поддерживая чужую игру. Что ж, все лучше, чем ничего.
- А знаешь... - мальчишка прикрыл глаза. - Тут убивают кого-то...
Договаривал он уже в спину.
- Да не спеши ты так... уже все...
...она лежала у основания лестницы.
Она лежала, широко раскинув руки, и белое платье выглядело резким белым же пятном. Оно было ярче свечей и даже светильника, который лениво, тяжело вспыхнул, повинуясь движению Маровой руки. Стало быть, не так грозна буря, как нам пытаются представить?
- Эйта милосердная, - прошептала Лайма, отступая к стене. Она пятилась и пятилась, глядя на собственные руки, измазанные в чем-то алом.
Кровь.
Конечно, этим вечером для полноты ощущений не хватало только крови. И странно, что на платье ее почти нет, так, пара капель.
Лайма тоненько всхлипнула и закрыла глаза.
- Что здесь происходит...
А вот эйта Ирма вышла откуда-то из бокового коридора, разглядеть который у меня не получалось. Скрытый? И не для таких ли случаев предназначенный.
- Доигралась...
Я сбросила с плеча руку Мара и подошла к телу.
- Не трогай мою дочь...
- Заткнись, - я присела и осторожно коснулась шеи. Я еще надеялась, что, быть может, Сауле жива. Мы, конечно, никогда особо не ладили, а временами я вполне искренне ее ненавидела, но теперь она была мертва.
А я нет.
Шея теплая.
И рука. Пульса нет. И сердце в груди молчит. А вот кровь имеется и много. Кровь расползается под телом этакой глянцевой тягучей лужей... и знать бы, что это означает.
- Набралась и упала с лестницы, - спокойно сказал Мар.
Лицо его было... непроницаемо?
Равнодушно? И даже я не могла понять, умело ли он скрывает эмоции и собственную слабость, либо же ему действительно наплевать.
- Ее зарезали, - я осторожно сдвинула рыжую прядь.
Сауле лежала ничком, широко раскинув руки. Ее волосы разметались, прикрывая и плечи, и эту самую шею, на которой зиял черный след раны, и само лицо.
- Самоубийство? - робко заметила эйта Ирма. - Как не вовремя...
Раздражение.
И стиснутые пальцы с побелевшими костяшками... а меня мама любила. Я помню. Мы вместе ходили к морю, расстилали на берегу клетчатый плед. Помню и нашу корзинку для пикника. И сам берег. Мамин голос. Ее просьба быть осторожней. Крабов, которых я ловила, а она делала вид, что боится, и кричала... многое помню.
У Сауле, кажется, не было ничего подобного.
Золото вот было.
Имя.
Сила... а пикников - нет. И теперь ее матушка злится, но вряд ли на того, кто убил Сауле. Мне жаль... я осторожно погладила пряди.
