И ведь не одному, но многим, а они слетелись, как чайки на дохлого кита.
Потом, позже, писали о любви, его, Кириса, которая переросла в манию. Кто-то нашел свидетелей, готовых поделиться историей, пусть и лживой, придуманной, но для тех людей она выглядела вполне себе правдоподобно.
Конечно, любовь была.
И даже страсть.
Он не давал бедной девочке прохода, ревновал безумно… она боялась.
И пожаловаться тоже, ведь знала, где Кирис работает.
Никакой логики, но лишь эмоции, а люди эмоциям верят почему-то куда больше.
Его вытащили из полицейского участка уже через пару часов. Сняли с допроса, и кажется, прибыл Корн лично, его голос Кирис слышал сквозь кровавую пелену: допрашивали его интенсивно.
Корн орал.
И на него, Кириса, тоже, хотя он честно предъявил печать.
Только полиции было наплевать. Почему? Та тройка попала под служебное расследование. И да, факт взятки удалось установить, у одного, еще двое были свято уверены, что действуют во благо. Как иначе, когда закон слишком мягок.
Была пара недель на больничной койке, потому что отбитые почки и переломанные пальцы — это, оказывается, не так просто.
А еще легкое пробитое.
Селезенка, которую чудом удалось срастить. Внутреннее кровотечение, сотрясение мозга и запредельная доза блокиратора вкупе с какой-то травяной гадостью, которая это самое кровотечение усилило. Он бы загнулся ночью в камере, но целители не позволили.
А газеты визжали. Они захлебывались пеной. Кто-то слил про нож и отпечатки на нем, а потом и про Управление, которое спешило выгородить виновного сотрудника…
И Кириса уволили.
С позором.
— Ты понимаешь, — Корн пришел сам. Он всегда приходил лично, когда собирался предложить очередную бочку с дерьмом. — Мы, конечно, можем устроить суд и выиграть, в принципе это и сделаем, потому что негоже тебе ходить под петлей.
Пальцы не болели. Легкое дышало, а ребра, если и ныли, то скорее в воображении Кириса, чем на самом деле. Вот сила не слушалась: что ему вкололи, выяснить так и не удалось, но из-за этой дряни восстановление шло куда медлен ней, чем могло бы.
— Но наш фигурант очень рьяно принялся тебя защищать. Появилась пара статей с вопросами, которые, скажем так, идут вразрез с общепринятым мнением. Да и ко мне обратился один человек, из Сената… весьма обеспокоен тем, чтобы суд был действительно справедлив.
— Зачем ему? — иногда Кирис все еще кашлял.
Часто — кровью, он даже попривык к ее вкусу. Что сделать, если нынешний уровень невосприимчивости к силе у него запредельно высок?
— Кто знает этого засранца. Предполагаю, хочет вытянуть, что нам известно. В общем, уволить мы тебя уволим. Поставим ограничение на службу в государственных органах… — Корн постучал пальцами по тумбочке. — Апельсинчик почистить?
— Обойдусь.
— Газеты… подкинем им еще информации, пускай пройдутся вдоль и поперек.
Согласия никто не спрашивал.
— Из тебя сделают такого монстра, что ни один нормальный человек и близко не подойдет… постарайся уж соответствовать.
— Пить?
— И побольше. Можешь еще на жизнь пожаловаться, только не особо увлекайся.
У тебя типаж не тот… в общем, когда предложат место, соглашаться не спеши, позволь себя уговорить.
Больничная койка с панцирным днищем провисала, и чтобы повернуться, приходилось делать усилие, а усилие отзывалось ноющей болью в груди.
Его хотели убить.
И убили бы.
Потом, конечно, списали бы на попытку побега при сопротивлении. Быть может, кого-нибудь отдали бы под суд, но Кириса это бы не воскресило.
— Думаешь, — он сумел не поморщиться, только Корн покачал головой, велев:
— Лежи. Ты выглядишь в достаточной мере жалко, постарайся не растерять образ. И да, думаю… он по натуре игрок. И азартнейший. А уж показать свое превосходство над другими… нет, он не упустит столь удобного случая. Заодно постарается узнать, что известно нам.
— А клятва?
— Есть разные способы ошкурить кота, — Корн криво усмехнулся. — Ты уж постарайся… ради девочек.
Кирис старался.
Был суд.
Какой-то грязный, скандальный, полный кликуш и темноты. Он остался в памяти Кириса чередой разрозненных картин. Рыдающие женщины. Злые мужчины. Свидетели, которых он видел впервые, а они утверждали, будто бы Кирис был частым гостем.
Он — и никто другой снял дом.
Хозяйка его опознала. Благообразная старушка в строгом платье, сшитом по моде прошлого века. Разве можно не поверить такой? Нет, в любом другом случае адвокат напомнил бы судье, что старушка подслеповата, пусть и не желает сознаваться в том. Она не способна отличить одно лицо от другого, а что до голоса… разве голоса достаточно для опознания?
Молочник.
И разносчик газет, клявшийся, будто бы именно Кирис выходил из дому на рассвете третьего арсеня… правда, в этот день случился густой туман, а Кирис и вовсе находился на другом конце города, что могли подтвердить трое человек.
Подтверждение было не нужно.
Его адвокат, сонный и ленивый, казался на редкость бездарным. Он говорил медленно и тихо, будто бы извиняясь за то, что вынужден мешать процессу какими-то там сомнительного свойства фактами, разбивающими стеклянные стены обвинений.
Газеты требовали справедливости.
Народ — крови.
