Он остался, и ночью, то и дело просыпаясь, Лиза чувствовала его горячее тело рядом, прижималась к нему, и Юра, не открывая глаз, гладил ее плечо, на котором лежала его рука.
Больше он не спрашивал ее, можно ли остаться. Лиза привыкла к тому, что его телефон звонит иногда среди ночи на полу у дивана и он разговаривает с Владивостоком или Нью-Йорком, а наутро рассказывает ей, почему звонили так срочно.
Но он не просил у нее ключ и каждый раз звонил у двери, приходя, и вещей его не было в ее квартире. По утрам он вставал затемно, уезжал к себе на Котельническую и появлялся в офисе в свежей рубашке, в отглаженном костюме, как всегда прежде. И если уезжал в командировку, то никогда не заезжал к Лизе прямо из аэропорта.
Она не хотела говорить с ним об этом. Да и о чем говорить – просить перевезти домашние тапочки? Разве она не видела, как сияют Юрины глаза ей навстречу, не слышала, как торопливо взбегает он по лестнице – лифт не доезжал до ее этажа, – разве этого мало и все дело в том, где он бреется по утрам?
Так убеждала себя Лиза, но что-то ныло у нее в сердце, когда утром, набросив длинный халат, она провожала Юру до двери, а потом смотрела в окно, как он идет к машине, словно уходит навсегда…
Он сам сказал ей однажды:
– Не обижайся. Я не создан для того, чтобы разрушать. Может быть, это малодушие.
Лиза поняла, что говорить об этом не надо, – и не говорила. Но вообще-то они говорили друг с другом так же легко, как молчали. Они с самого начала стали понимать друг друга с полуслова или вообще без слов.
– Если бы ты знала, какое у меня было детство, – говорил Юра в полутьме.
Огонек сигареты едва освещал его лицо. Он привык курить в постели, стал курить и здесь, у Лизы, как только понял, что ей это не мешает.
– Мне раньше казалось, родители больше думали о себе, чем о нас. Да, может быть, так оно и было. Но все равно – это как-то само собою получилось, просто оттого, что мы жили на даче постоянно. Я помню, мне шесть лет было, когда я вдруг понял, что у меня есть душа, и потом все время к ней прислушивался и боялся: а вдруг она умерла?
Он улыбнулся. Лиза чувствовала, когда он улыбается, даже если не видела его лица.
– Ты думал, что, если она умрет, от тебя останется только пустая оболочка? – спросила она.
– Да. – Юра не удивился, что она поняла сразу. – Но это, знаешь, не только радостное было состояние, но и мучительное – настоящее раздвоение личности. Я чуть не свихнулся, пацаном ведь был. Лезу на дерево и вдруг думаю: а она что делает сейчас? Чуть не оборвался…
– А я совсем этого не боялась, и что она умрет – тоже не боялась. Наоборот, думала: раз она у меня есть – какая же смерть? Смерти не будет.
– Ты и сейчас так думаешь? – Он затянулся сигаретным дымом.
– Сейчас я не думаю об этом. Я о тебе думаю, Юра, я всегда думаю о тебе, и это то же самое – смерти не будет.
Он снова улыбнулся, прижался щекой к ее волосам.
– Ты такая хорошая, Лиза моя родная…
Они сами не замечали, как засыпали. Да и сон ли это был? Лиза ни на мгновение не переставала чувствовать Юру рядом с собою и иногда просыпалась в страхе: не снится ли ей он? Но он действительно лежал рядом, она всматривалась в его лицо в рассветных сумерках и вспоминала тот мартовский серый день, когда впервые увидела его в склифовской палате. Глаза его были так же закрыты тогда, и вдруг ей начинало казаться, что и выражение его лица не изменилось: та же печать какого-то неизбывного страдания лежала на нем сейчас, и она не могла разгадать причину. Это было так несовместимо с Юрой, с его живым, веселым нравом, что Лиза пугалась, вглядываясь в горькие морщинки у его губ.
– С тобой что-то происходит? – спросила она однажды.
– Почему ты решила?
Это было рано утром, Юра собирался уходить, уже стоял в дверях. По квартире разносился запах кофе – Лиза всегда варила кофе перед его уходом, ожидая, что он предложит выпить его вместе. Но он уходил, и этот невыпитый утренний кофе был словно бы зримым выражением того необозначенного запрета, который всегда присутствовал в их отношениях.
– Ты такой… грустный, когда спишь…
– Когда сплю зубами к стенке! – Он засмеялся. – Значит, хороший, да?
И хотя Юра обратил все в шутку, Лиза почувствовала, что он не будет говорить на эту тему, что его глубоко скрытая печаль находится как раз в тех уголках души, куда ей нет доступа.
Это и мучило ее, не позволяло быть совершенно счастливой. Тем более что вскоре и в обычной, дневной их жизни все чаще стали возникать ситуации, в которых она чувствовала себя лишней.
Нет, Юра не избегал ее, он по-прежнему рассказывал ей обо всем, чем был наполнен его день, и в делах «Мегаполис-инвеста» Лиза, пожалуй, разбиралась уже не хуже Фриды Яковлевны. Но о том, что его угнетает, Юра с ней не говорил, и любая ее попытка узнать о причине его печали натыкалась на твердую стену отказа.
Хотя, конечно, она догадывалась, в чем дело. Лиза никогда не была малодушной, не боялась признаваться себе самой в неизбежном, но сейчас она, словно страус, пыталась спрятать голову в песок и сделать вид, что все в их общей жизни безмятежно.
