Арсений идёт за ним. Попутно останавливается, пристально оглядывает замершего Джима. Изучает, ощупывает, гладит взглядом. Его визуальный образ хочется осязать немногим меньше Кукловода. В идеале – рисовать бы их двоих. Да.
– Ego te intus et in cute novi…** Тебя я нарисую вторым. Когда мы вышибем из логова Элис. Не уходи далеко.
Джим приподнимает бровь, слегка улыбаясь. Будто спрашивает: «А меня-то зачем»?
– Если всё ещё будешь хотеть – пожалуйста.
– Идём с нами. Хочу тебя видеть.
– Мне нужно время, чтобы осмотреть Лайзу.
Арсений скользит пальцами по его щеке, вглядываясь в тёмные глаза. Красота имеет разное выражение. Взгляд этот – тёмный, чёрный почти, – одно из них. Кивает и направляется к ждущему Кукловоду. Явно зол – вон как смотрит. Но ему никто не обещал слепого поклонения.
– Я подожду.
Шуршание – Джим склоняется над скрюченной за «троном» рыжей.
Арсений приваливается к стене, прикрывая веки. Спешить некуда.
Джим прикладывает указательный и средний пальцы к подрагивающей шее девушки.
Собирает в голове картину произошедшего.
Арсений жив. Если верить Джеку (а кому ещё верить в этом особняке, как не брату-экстрасенсу), у него исчез ореол. Исчез ореол – равно – перестал умирать. Очень резко. Безо всяких действий со стороны внешнего мира.
Сид может лечить. Джим всё ещё помнит холодные пальцы Леонарда на шее и у сердца, помнит У-Син, составленную для Джека. Кто знает, где ещё нашёлся источник энергии, который был способен восстановить умирающего.
Подтянуть к себе сумку, залезть в неё рукой. Не глядя нашарить стетоскоп.
– Арсений, я могу тебя осмотреть?
Он подходит ближе, покорно садится на пол и разводит руки в стороны.
Джим качает головой, вдевая стетоскоп в уши.
– Сначала Лайза. Ты пока сними бинты.
Пока Перо шуршит, Джим слушает её. Сердцебиение, дыхание в норме. Физическое состояние приемлемое.
Осмотр Арсения занимает ещё меньше времени. Два пальца под челюсть – пульс (около 80-ти ударов в минуту), стетоскопом – сердцебиение (ровное) и дыхание (чистое).
Зажившие, затянутые розовой плёнкой новой кожи ладони стали шоком. Джим даже в свои руки их брал осторожно, медленно и недоверчиво.
– Ничего, – Арсений, тоже смотрящий на шрамы, странно усмехнулся. Поднял голову. – Теперь – идём. Надо работать.
Джим в последний раз проходится пальцами по его ладоням, выпускает.
Приму это как факт
Арсений самоисцелился
Резко
Просто приму как факт
– Райан! – Сидящий у стены Форс резко и злобно вздёрнул уроненную голову. – Лайза на тебе. Физически она не пострадала, я ничем помочь не могу.
Мэтт осторожно открыл люк винного погреба. Сверху уже листья нападали. Ветра не было, чем их сшибло? И тихо вокруг, как на кладбище.
Голова почти перестала болеть. А вот ужас какой-то, суеверный, муторный… Остался он.
Крышка люка сдвинулась легко. Внутрь уходили ступеньки, в темноту. По спине пробежал холодок. Раньше-то он точно знал бы, лезть или не лезть куда, а теперь… Чутьё отбило.
Сколько так не было памяти? Откуда у Алиски наркота? Её и у марионеток-то нету. Нету и не было. Где бы хромая достала? Только если с Файрвудом… Да нет. А где тогда?
Спустившись на высоту собственного роста, Мэтт вернул на место крышку и пошёл вниз, тщательно высвечивая фонариком крутые ступеньки. Кое-где на каменной стене была плесень.
А куда мне щас-то, а?
Он остановился снизу лестницы, у входа в погреб. Ряды полок-сот, много пустых (Дракон бухлишко потаскал, конечно). Вроде ничего опасного, пустой погреб. И лестница пустая. Вот у неё-то как раз в феврале Дракон в капкан попался. В пыли на полу следы – свои. Ботинки. Не спускалась сюда Алиса. Ей бы, хромуше, до кладовки с едой добраться.
Сучка эта теперь в логове ждёт. Ловушку даже её куриных мозгов сделать хватит.
Голову вдруг обнесло, всё поплыло. Хватанулся за стену. Мелькнуло багровым вроде, всё прошло…
И темнотища. Фонарик…
Мэтт присел на корточки, шаря по земле у нижней ступеньки. Нашёл, и… стекло расколото.
И в сумке другого нету.
Потерев налитые болью виски, он пнул в темноте сломанный фонарик и медленно, шаря по полкам, пошёл к лестнице.
Поднявшись к выходу, сел на пороге.
В коридоре серое всё. Из окон серо, на улице тоже серо было. И мороз по шкуре. Дрянь.
В логово нельзя, Алиска убьёт и не почешется. Выследить её надо. За едой в кладовочку всё равно пойдёт, никуда не денется.
А мы…
Голова болела всё сильнее.
Элис давно стащила неудобное бальное платье. Обнажённая, стоит посередине комнаты, закрыв глаза (левая нога чувствует тепло от пятна собственной крови на половицах). Ей не тепло, не холодно, ощущения глупого тела тают в смазанном ворохе чувств обитателей.
Смятение.
Страх.
У некоторых – отчаяние или близость к панике.
У некоторых – саможаление.
Кто-то ещё хорохорится.
Она поднимает руки, позволяя себе раствориться в этом. В растущей силе, которую продолжают подкармливать глупые марионетки. Ещё немного – и стены дома, подобно материнскому чреву, раскроются, и полностью сформировавшаяся Элис огнём и чумой пройдётся по миру. Нужно лишь погрузиться пальцами во влажную, гниющую кучу их эмоций, и пить их, пить…
