– Нет, нет, нет… – Взгляд вперился в отражение, пальцы впились в раковину, и – шёпотом, отчаянно, – нет, что подумал Учитель, что он обо мне подумал?! Что… – руки, перестав вжиматься в холодные борта, начинают лихорадочно приглаживать волосы, оправлять мокрый воротник платья, – я предала его, теперь он точно… точно перестанет уважать меня… накажет…
Последняя мысль странным образом отрезвляет. Алиса замолкает, оставляет в покое волосы. Медленно опускает руки. Снова смотрит на своё отражение, но уже без ужаса.
Мысль о наказании приносит облегчение.
Учитель накажет нас
Всех.
А мне придётся попросить у Джейн запасное платье.
С медленно растущим холодом бешенства Джим рассматривал руки подпольщика. Арсень спал уже часа три как, за это время Конан-Дойл был прочитан, а пара утренних посетителей отослана с объявлением о нерабочем дне. Когда он отложил книжку, взгляд прошёлся по спящему Арсеню и, рефлекторно, зафиксировался на ладонях.
И почему до этого не обратил внимание, пока обрабатывал царапины на спине, пока укладывал Арсеня спать… А вот не обратил, и всё тут.
Зато сейчас
Файрвуд не знал, как называется то, что сейчас красовалось на месте арсеневских ладоней. Даже не каша, нет, и не корка, а нечто сюрреалистическое на тему крови и бинтов.
Молодец, Арсень, – мысли приходилось проговаривать как можно более медленно и чётко. Помогало не выйти из себя окончательно. – Нет, тут не обошлось одним стоянием на руках.
И что же ты делал?
Предположим… – пришлось вылезти из-под одеяла, – швы точно разошлись. Нужно их снять, обеззаразить…
А внутри – как будто холодом сковало. Холод и острая, бескомпромиссная ярость.
Джим стянул спальные штаны, оделся в повседневное.
Бинты отмачивать нужно будет долго.
Ну всё, сэр Арсень. Вы допрыгались.
Он вытащил из тумбочки инструменты – сложил их после операции в отдельную, на сто раз продезинфицированную ёмкость, вытащил коробку, которую Кукловод презентовал по случаю пробуждения Арсеня. Из основной сумки – бутылёк воды, перекись, шёлковые нитки.
Потряс спящего подпольщика за плечо. Просто несильно потряс, хотя хотелось оторвать ему это плечо вместе с лохматой головой. Последней всё равно не пользуется.
Арсень протестующе замычал в подушку и сделал попытку отмахнуться.
– Арсень, будь добр проснуться.
Боги видят – он старался сделать голос спокойным.
Невнятное хрипение. От подушки поднимается голова, даже не лохматая а… а чёрт его знает, как описать творящееся там безобразие. Что-то на тему русской тайги? Арсень даже разлепил один глаз, как раз тот, под которым на скуле синяк, упёрся локтями в матрас и с титаническим усилием повернулся на бок. Глаз мутно и тревожно уставился на Джима.
– А ты… случилось… что-то… Кукловод?..
Сколько бы можно ему было ответить… Прямо вертелось на языке штук пять неплохих отповедей, но Джим только плотнее сжал губы. Ответит, раскочегарится, и прости-прощай обработка. А дело срочное.
Он притянул к себе стул, где заранее составил всё необходимое. Сел рядом.
– Давай руки.
– Не Кукловод… – выдох. Глаз закрывается, и Арсень падает обратно в примятые простыни. Правда, теперь он на боку. Шумно дыша, носом утыкается в подушку, но левую руку всё же протягивает.
Джим стиснул зубы.
Не сорваться
Не сорваться не сейчас
Намётанный глаз уже определил, что ладонь… ладони как бы и нет. Есть каша и есть кость.
Свои руки – протереть салфеткой, смоченной в хлоргексидине.
И выкинуть из головы лишние мысли.
Джим, подставив под кисть Арсеня небольшой тазик, опрокинул на ссохшиеся в коричневую корку бинты бутылёк с перекисью. Перекиси много, а отмачивать водой страшновато. Она не дистиллированная, обычное кипячение.
– Не смей спать, – сказал спокойно, очень спокойно, – иначе ампутирую нахрен.
– Не сплю, – невнятно пробормотали из подушки. – Я не помню, откуда… ничё не помню…
Тяжёлый запах размоченной, слегка загнивающей крови.
Перекись мерзкого коричневатого цвета пузырится на рваной поверхности бинта. Джим плескает её ещё, ещё, пока хотя бы края не начинают отходить от неповреждённой кожи.
Ножницы. Обрезать отходящие края. Снова отмачивать. Снова обрезать. Так – пока последний комок не шмякается в подставленный тазик.
Джим стискивает зубы и снова плескает перекисью. Уже нет смысла отмывать кожу. НЕТ кожи. Почти вся поверхность ладони, от середины до самых пальцев – одна большая, начинающая воспаляться рана. Руки действуют плавно, медленно, спасибо долгой хирургической практике. Иначе – тряслись бы как у алкоголика.
Что. Он. Делал.
Чем. Он. Думал.
Мало перекиси. Эти бы руки сейчас да в тазик перекиси, бутылька катастрофически мало.
Постепенно, промакивая пену бинтом из стерильной упаковки, Джим добирается до разодранных тканей.
Арсень точно проходил испытания. Следы похожи на те, что обычно остаются от шипов.
Ампула обезболивающего, укол прямо туда – в живое месиво. На тихое шипение Арсеня внутри всё снова прошибает ледяной яростью.
Джим принимается за вычищение раны, периодически срезая мешающие кусочки кожи и мяса.
