Джим пододвинул стул к кровати и поставил на него поднос. Компот, жидкая овсянка и небольшой чайничек ромашкового чая. Дженни настаивала на салате, но Джим и насчёт овсянки-то не был уверен. А ну как – не удержится? А за тазиком до ванной бежать.
– А ты знаешь, на потолке семейство уток, – поведал Арсень хрипло. – Ну, там штукатурка так отвалилась… И за ними енот гоняется. Правда, он косой, и хвост почему-то на спине. Но это всё-таки свободный выбор его хвоста – на чём расти.
Ответить сразу не получилось – док смотрел на бледное лохматое нечто, разлёгшееся на его кровати, и недоумевал, как оно умудрялось вчера так зажигать.
– Конечно. – Джим с запозданием сел на край кровати и пододвинул к нему поднос. – Ешь.
Арсень слегка повернул голову на подушке.
– Ты звиняй… чай ещё волью, а с остальным… я ж пол-утра блевал, прежде чем к тебе заявиться. Но, – добавил уже чуть бодрее, – если тазик пойдёт в комплекте, я согласен попробовать.
– Компот тоже вольёшь.
Ещё чего не хватало, организм надорван, обезвожен, потерял кучу сахаров, и даже компота не получит.
Джим хмуро наблюдал, как серо-зелёный Арсень тянется за кружкой. Руки замотаны, пальцы не гнутся.
Есть в доме соломинки?
Дженни должна знать…
Арсень поменял тактику: сел, зажал кружку между забинтованных ладоней. Поднять получилось.
– Ты смотри, работает, – сообщил задумчиво. – А я с обеда как проснулся, так всё думал над твоими словами. Ну… – он на пробу отхлебнул компот, проглотил, нахмурился, затем кивнул сам себе. – Что, может быть, всё, кранты этой моей руке… И знаешь, понял: если эта такая плата, чтобы больше не чувствовать Сид, то чёрт с ним, я лучше сразу рассчитаюсь. Сразу… – ещё осторожный глоток, – лишь бы навсегда.
– Плата – это твоё сегодняшнее самочувствие. – Джим встал. Нужно было сходить за тазиком и приспроситься насчёт соломинок. – А руки ты лишился бы по своей дурости. Не тошнит ещё?
– Пока не пью – не тошнит. – Арсень слегка пожал плечами. – А я ведь так и не помню, чего с этой самой рукой сделал. Так что придётся сооружать моей дурости безымянный памятник.
– Пытался пройти испытание. Закрыл дверь в прихожую. Два раза. Потом измочаленной рукой писал на стене в прихожей «freedom». Хватило на пять букв. Ну и на сладкое – орудовал ей ночью.
Арсень тихонько присвистнул.
– Да я герой… – констатировал вполголоса и уже смелее приложился к компоту.
Когда Джим вернулся с тазиком и самодельной соломинкой (склёпанной подпольщиками на скорую руку из двух стерженьков от «сдохших» пульверизаторов и изоленты), половины кружки компота уже как не бывало. Сам больной сидел грустный и немного растерянный.
– А я это… – продемонстрировал ему кружку, – затошнило. Взял перерыв.
Поставить тазик у кровати, пересесть на стул, вытащить блокнот.
– Когда полегчает, попробуй съесть овсянку. Желудок надорван, а она обволакивает.
– О’кей. – Он отставил кружку обратно на тумбочку, привалился спиной к спинке кровати. Поморщился – точно дали себя знать вспухшие на спине царапины. – Джим, ты… короче, со мной сидеть не обязательно, не трёхлетний ж. Если тебе куда надо…
– Я поужинал, с делами на сегодня разобрался. – Джим вычеркнул снятых на сегодня с больничного учёта. – А тебе нужно обработать пострадавшие части тела. Судя по тому, что я слышал, задница к ним относится.
Арсень страдальчески застонал, закатив глаза и отмахиваясь наименее пострадавшей рукой. Правда, почему-то тут же оборвал сам себя, сел прямее и сложил ладони на коленках.
– Ты меня намерен, кажется, своей заботой отправить в ад раскаяния. А я туда не хочу. Джим, моя задница и не такое переживала. Ничего, пока не отвалилась.
– Мне твоя задница здоровой ещё понадобится, и чем быстрее, тем лучше. – Ещё несколько больных оказались взяты в кружок – выздоравливают помаленьку. – И я бы на твоём месте не отказывался от качественной обработки пострадавших частей тела. Или ты хочешь подольше пострадать?
– Кажется, в данном случае у меня выбора нет. – Он слегка поёрзал и тоскливо покосился на тазик. – И вот что… если уж собрался заняться моей задницей и прилегающими окрестностями, можно я лягу так, чтобы быть над моим пластиковым другом? Кажется, я начинаю по нему скучать.
– Полный перечень услуг. Будешь лежать и наслаждаться с обеих сторон. – Джим встал, отложил блокнот. Сердиться на Арсеня уже не получалось совершенно. Вытащил мазь. – Давай, попой кверху.
Приказ был выполнен на раз-два. Очень медленные раз-два. В итоге пришлось помогать юному гению, так как раздеться и упасть на живот в нужном направлении без помощи рук у него не получалось. Заодно Джим поднялся и по просьбе неугомонного больного поставил рядом с тазиком кружку чае-компота (доливал ромашковый в оставшуюся жижу), сунул соломинку.
Арсень остался доволен. Особенно соломинкой.
– Ты знаешь, в таких извращениях я ещё не участвовал… – признался сдавленным от тошноты голосом, свесив лохматую голову над тазиком. – Я, значит… извергаю в бренный мир ненужное, а мне задницу смазывают. Ещё и соломинка. Курорт.
