Баржа медленно пересекала финишную черту. Пять или шесть пуль ударили по шпалам. Снова пошли куда-то вверх три ракеты.
– Эх, бля, всего три года не досидел, – вздохнул Гешка, – зато, кажется, нас освобождают досрочно…
Я даже не заметил, как Ахмет перестал целиться и стрелял поверх голов, и как где-то за нашей спиной затарахтел катер.
Погоней, на сей раз спасительной, руководил начальник конвоя, молодой лейтенант из Москвы, никогда не просыхавший. Мы умиротворенно наблюдали, как нас настигает катер. Лейтенант, как-то нелепо раздергивая пятерней вечно слипшиеся, но залихватские кудри, крикнул еще издалека:
– Живы? Ранены?
– Все в порядке, начальник, – отозвался Гешка, – все, как в аптеке на весах, какие были, такие и есть.
Катер подчалил. Лейтенант, трезвея и потея, самолично помог нам перейти на борт сторожевого судна…
– Ну что, колумбы, в Америку собрались, – подхихикивал он. – Ох, мать их за ногу, во всех войсках хоть какой-никакой, а нормальный народ, а у нас в конвое одни эти косоглазые! Сколько раз говорил им – без приказа не стрелять, а они – «указа есть, товарищ лейтенант, устава выше тебя». За Саньку Арзамасского свечку ставьте. Мы-то, конечно, перепились на вахте, дверь изнутри закрыли. А он, как увидел, что вас на запретку понесло, кинулся к вахте и дверь вышиб. Как уж он исхитрился, не знаю. Смена за автоматы схватилась, думали – бунт, а он прямо на дулы прет и кричит: «Ты, лейтенант хренов, хватай свою ракетницу, политика с вышки идиоты расстреливают! Шевелись! – кричит. – Не то я тебя самого замочу! Баржу оторвало!» А я спросонья никак вспомнить не могу, в какой очередности ракеты пускать, чтоб стрелял конвой, а в какой – чтоб не стрелял. А он вопит: «Соображай быстро!» И сам за ракетницу. Слава Богу, вспомнил! Ну, а потом к катеру кинулись. Саньку благодарите. Вот тебе и вор в законе! Я думал, ему хрен по деревне, гори все огнем, лишь бы обчистить кого с изящным видом…
Катер медленно шел против течения, катер приближался к рабочей зоне, где все резонно полагали, что везут наши с Гешкой трупы. Когда мы сошли на берег, я был поражен всеобщим ликованием. Мужики и блатные, бичи и активисты пожимали нам руки, бросались навстречу… Все мы чтим погибших, но с особенным пиететом всегда относимся к тем, кто избежал верной гибели.
В годы знаменитой послесталинской реабилитации возвращались из колымских непроходимых шахт, из пыточных камер те, кто чудом выжил. Их встречали почти воодушевленно доносчики и вершители их двадцатилетней каторжной судьбы… «Петр Сергеевич, а мы думали, Вас уж давно в живых нет…» «Лев Александрович, как же, помним, не забыли. Заходите, чем богаты, тем и рады. Если нужно чего, так не стесняйтесь – мы позвоним кому надо, в партии быстро восстановят, у нас связи. Ну, а за прошлое не взыщите, такое время, знаете, было»… Сколько трогательных этих рассказов я слышал, а теперь стал героем очередного рассказа…
– Ну ты, политик, живуч, – брякнул кто-то из активистов, – мы думали, хоронить придется.
– Хоронить-то не вам, – усмехнулся я. – Эта честь предоставлена только лагерному начальству. Вас даже по такому поводу за зону не выпускают.
Вокруг дружно засмеялись. Я не чувствовал никакого облегчения. Тупо и безжалостно сознание собственного бессилия. Чувство это в себе никак не уймешь, от него никуда не сбежишь. Проходят десятилетия, на нас все так же доносят, стреляют в нас без повода, а мы все так же должны извиняться за то, что живы… Я взглянул на плавившееся над головой солнце – оно было белым – и на лагерные робы обступивших меня товарищей по заключению – они были черными. Мне померещилось, что краски уходят от меня, что отныне я буду видеть мир только черно-белым… Да и какие краски могут быть в мире теней, а ведь я только что оттуда. Мне стало нехорошо. Я отошел в сторону, меня рвало.
– Эй, политик! – услышал я рядом голос Саньки Арзамасского. – Тебя что, от качки мутит?
– Да нет, Санька, – пробормотал я, – смотреть на всю эту сволочь тошно. Спасибо, что выручил…
– Не за что, я сейчас распоряжусь, чтоб кое-кто подсуетился тебе тоску разогнать. Эй, гражданин начальник, позвольте на минуточку, – как всегда не оборачиваясь, обратился он к лейтенанту.
Тот подошел к нам, угрюмо посапывая и ожидая какой-то неприятности.
– Вот что, гражданин начальник, – объявил Санька, жестом факира вытащив из-за голенища сверкающего сапога три смятые бумажки, – надо, так сказать, отметить счастливое плавание и вашу доблестную оперативность. А то вон политик – человек интеллигентный, его от стрельбы мутит. Так что гони, начальник, кого-нибудь из шоферов за водярой. Пять бутылок на твой стрелковый взвод, ну и шоферам подкинь, а тебя мы лично приглашаем.
– Да ты что, – неуверенно начал лейтенант, – тут денег куча, вы же все-таки заключенные, может, я чего добавлю?
– Добавишь?! – усмехнулся Санька. – Ты гляди лучше в оба, чтобы твои орлы без повода людям в голову пулю не добавили. А о деньгах моих не заботься. Ежели хочешь, в карты сыграем, только боюсь, что ты тогда не только без погон, но и без сапог останешься.
