Играть с Санькой в карты лейтенанту никак не улыбалось. Все знали, что ни один из тех, кто садился с Санькой за карты, не оставался без долгов. Да и голова болела у лейтенанта так, что он, потоптавшись для приличия на месте, рысью кинулся на вахту снаряжать незаконную экспедицию за водкой.
– Слушай, Санька, – сказал я, – может, Архипыча пригласим?
– Архипыча, – растянул Санька, – это идея, это резон, ты, политик, всегда что-нибудь выкинешь!
Послали за Архипычем. Он явился в штабель досок, где мы укрылись. Впрочем, надзиратели к нам не приближались. Мы с Гешкой были именинники, как бы заново рожденные, и никто нас на сей раз не тревожил.
– Чего надо? – спросил Архипыч, по обыкновению хмуро.
– Нам-то ничего не надо, – отозвался Санька, – ты бы, Архипыч, уважил, составил компанию побеседовать.
– Это можно, – подумав, согласился Архипыч, но встрепенулся, увидев приближающегося лейтенанта.
– Не волнуйся, Архипыч, это так, стол накрывают, – сообщил Санька.
– Водка, что ли? – забеспокоился Архипыч. – Это я не могу. Конвой есть конвой, а лагерное начальство – другое ведомство, поймают – нарушение запишут, плохую характеристику дадут, а за меня вон как раз политик на помилование написал.
– Архипыч, – укоризненно покачал головой Санька, – кто ж тебя заподозрит? Если поймают, так нас. Сам знаешь, нас каждый день и конвой, и надзиратели заставляют в кулек бумажный дышать. А тебя! Кто ж тебя заподозрит! Ну а что до помиловки – я сам знаю, политик ловко пишет, но будь он хоть Лев Толстой, тебе бы и это не помогло. У нас не прошлый XIX век, писателей не очень-то слушают. Но зато, как видишь по политику, всячески жалуют, и почести у них, как у нашего брата, в виде стрельбы…
Архипыч погрузился в размышления над Санькиной тирадой. Вряд ли он читал Льва Толстого. Он думал, что попал в передрягу по безграмотности, но то, что я сидел вместе с ним, окончательно сбивало его с толку. Выходило, что и грамота – не особая подмога.
Подоспел лейтенант. Гимнастерку его распирало от поспешно запрятанных бутылок.
– Вы чего это? Мужик вон здесь с вами, донесет ведь, – зашептал он.
– Начальник, ты начинаешь меня утомлять, – отметил Санька, – кто сидит, мы или ты? Мы сами знаем, кто донесет, а кто не донесет. Разливай!
Лейтенант засуетился, доставая стакан из кармана и кусок колбасы из сапога. Первый стакан вручили Архипычу. Колбасу Санька разломил пополам, один кусок дал Архипычу, другой – лейтенанту.
– А вы-то что же, – забеспокоился начальник, – это не какая-нибудь дрянь, это мне из Москвы прислали, в Тюмени давно такой нет.
– Желудок нельзя баловать, – пояснил Гешка, – а то его не уймешь, желудок этот проклятый, когда в карцер на хлеб и воду загонят, а нам по карцерам еще сидеть да сидеть.
Архипыч лихо дернул стакан.
– Эхма, – заявил он растроганно, – почитай, три с половиной года не пригублял, а ведь люблю ее, проклятую.
Стакан двинулся из рук в руки, как будто мы передавали друг другу факел негасимой дружбы.
– Вон оно как бывает, – заглатывая колбасу, рассуждал вслух Архипыч, – я-то думал, вы так, блатные, и политик вместе с вами, только и думаете, чтоб от работы улизнуть.
А вы людьми оказались. Я-то ведь, прости Господи, на вас доносил…
– Что доносил, – это мы и без тебя знаем, – оборвал Санька. – Вон политик за тебя жалобы пишет твои дурацкие, а он болен, и его ни один даже вольный врач освободить от этой работы не может.
– Ты что же не сказал? – жалобно обратился ко мне Архипыч. – А я-то дурень, я все потому, что думал – всем поровну работать нужно. Это у нас вроде везде закон такой.
– Да, поровну! – смеялся Санька. – Вон тебя за починку трактора засадили, половину денег на содержание начальства вычитают, а остальное – за убыток социализму. Тебе даже на махорку в ларьке и то не хватает. А ты все с жалобами. А они – за то, что твои жалобы в корзинку выкидывают, на свою машину и икру получают. Вот тебе и «поровну». И никто тебя не освободит за твой верный труд – ты же красную повязку не наденешь, и про то, что мы тебя угощаем сегодня, докладывать не побежишь. Ты только насчет всеобщего равенства касательно труда доносишь, а это давно никого у нас не волнует. Ты все думаешь доказать, что ты честный, но таких-то как раз и не освобождают досрочно. Раз уж честный, так и сиди. Вот если станешь стукачом по всем статьям, если оговаривать людей научишься, протоколы липовые подписывать, тогда, может, и освободят, и то неизвестно – могут и до конца срока для пользы дела в зоне продержать. Подкинут маргарину – и весь тебе праздник.
– Да как же так?! – сокрушался захмелевший Архипыч. – Я же всю жизнь вот своими руками все делаю, я же работяга. Всего себя на мозоли извел, а выходит, что ты лучше меня, и принципа в тебе больше, а за тобой сколько лихих дел числится!
Санька откинулся на штабель, как на спинку позолоченного кресла, и безмятежно уставился в небо.
– Станешь лихим, если сильно прижмут, а гнуться не захочешь. Вот и фамилия у меня – Арзамасский – тоже ведь личности не соответствует. Как это у вас, политик, называется – псевдоним, что ли?
Архипыч опять встрепенулся:
