Незаметно выяснилось, что мир все-таки однополярен, но на полюсе не одни Штаты, как они мечтали, а Штаты, Россия и Китай, с чем Штатам, как реалистам, пришлось хоть и с огромной неохотой, но все же смириться.
И сразу же глобализация пошла не просто быстрее, а стремительнее. У всех государств мира остался суверенитет, но это на словах, чтобы успокоить самые темные слои населения, а так любому грамотному видно, что суверенитеты тают, как снег на горячей плите, и наднациональные силы безопасности медленно, но верно начинают получать доступ ко всем правительственным и военным секретам, а также бдительно следят, кто чем в научно-исследовательских институтах занят и даже чем намерен заняться.
Лицо Дуайта становилось все озабоченнее, наконец сказал с неохотой:
– Мне кажется, десантной операцией там не обойтись…
– Почему? – спросил Кремнев. – Там разве китайский спецназ двумя взводами по миллиону человек обеспечивает безопасность?
– Китайцы делают вид, – ответил Дуайт, – что они вообще ни при чем. Просто инвестиции в добычу нефти, что потом пойдет танкерами в Китай…
– А почему у себя не бурят? – спросил Кремнев.
– У них и так не холодно, – напомнил Дуайт. – Да и, возможно, начинают заботиться о своей стране. Так что…
Я сказал неохотно:
– Похоже, мы все думаем о самом простом варианте. Пусть и самом неприятном.
– Он самый реалистичный, – ответил Дуайт сурово. – Ответственность возьмем на себя!
– Ой-ой, – сказал Бондаренко с издевкой.
– Возьмем, – пообещал Дуайт твердым голосом.
Возможно, мелькнула мысль, и возьмут. В Штатах держат нос по ветру и чувствуют, когда нужно гуманно и с танцами, а когда лучше переть дуром, тоже якобы в интересах этого гребаного народа.
У Мещерского я провел полдня, а в конце, когда все разошлись, он придержал меня за рукав и сообщил вполголоса:
– Кстати, вы приглашены на светский раут в штатовском посольстве.
Я дернулся.
– А на фига это мне?
– Будут всякие знатные особи, – сказал он, – и даже особы. Сам раут больше для декора, но деловые люди смогут перекинуться словечками с глазу на глаз, утрясти некоторые вопросы, завязать новые связи, упрочить старые, как обычно и делается на приемах, будь это дипломатические, светские или артистические.
– А мне зачем? – повторил я.
– Снимите с себя флер таинственности, – ответил он. – Половина фантастических слухов отпадет сама собой. Смотритесь вы милым интеллигентным человеком. Если Госдеп, что никогда не спит, сделает какой-то шаг, мы заметим. А вы просто развлекайтесь.
– Алкоголь не употребляю, – предупредил я. – Даже безалкогольный.
– Это не страшно, – успокоил он. – В мире еще немало пороков, скрашивающих жизнь. Для женщин, к примеру, это повод показаться в новых платьях.
– И с новыми зубами, – согласился я. – Совсем недавно искусственные зубы скрывали, а теперь бахвалятся.
– Признак достатка, – заметил он, – как и финансового благополучия.
– И новым бюстом, – сказал я. – А через год-два еще и с ушами другой формы появятся, имплантированным тату в разные места…
– О сколько нам открытий чудных, – сказал он, – готовит просвещенья век… За вами автомобиль прислать?
– Думаете, так упьюсь, что не смогу вести машину?
– Нет, – заверил он, – но если рядом будет очень уж приставучая женщина…
– Сейчас они все приставучие, – согласился я. – Так что выбора нет.
– Тогда будет ждать вас у подъезда, – рассудил он. – А шофер, чтобы вы не забыли обо всем на свете рядом со своими мышками, станет напоминать вам о времени… Я велю, чтобы он делал это настойчиво!
– Буду, – пообещал я без охоты. – Если это входит в необходимый ритуал современной фазы человеческого состояния.
Когда-то символом красоты и совершенства был Версаль, а теперь каждый прием тот же версаль, где на виду красота и красотища, а также блеск бриллиантов, изысканных женщин, дорогие украшения, свет изысканных люстр, и вообще всего намного больше, чем могли предложить королю мастера два-три века тому.
Шофер высадил у ворот старинного особняка, прием так прием, само слово из тех времен, когда король принимал подданных по какому-либо торжественному случаю. И хотя королей никогда не было ни у Штатов, ни даже у нас, но приемы все еще в моде. Всякому недалекому существу лестно побывать в числе неких избранных, а потом в разговоре время от времени скромно упоминать, что вот был как-то на изысканном приеме, в то время, как вы, сиволапые, примитивно предавались блуду с кухарками.
Я охватывал взглядом весь зал с гостями как со своего места, лично, так и со всех видеокамер, хотя это тоже лично, но язык не успевает за быстро меняющимся миром, а скоро вообще и наш примитивный язык исчезнет вовсе.
Соберись, напомнил я себе, здесь люди, которым сингулярность не светит. Хотя некоторые в нее войдут, как войдешь и ты, но они не напоминают себе о ней каждый день.
Не напоминают, сказал я, и даже не думают. Живут в сегодняшнем дне, что хорошо и правильно. Была бы катастрофа, если бы и простенькие люди думали или вообще знали о стремительно приближающейся сингулярности.
