— Да. Я не сразу это понял, но когда ты спускалась по лестнице, я подумал: в ней ничего лишнего, ничего показного. А сейчас я вижу, что ты ожившая Грация.
— Да, Вова… А я сначала не поверила, что ты художник.
Вова смутился.
— Телефон мой запишешь? — спросил он. — На тот случай, если Леночка или… еще кто-нибудь здесь покажется.
— Давай, — Валерия достала мобильный.
— Мобильного у меня нет, — спохватился Вова, взглянув на ее телефон, — только домашний могу дать.
— Давай домашний.
Он продиктовал.
— Ты тоже звони, — она достала бумажный носовой платок и уголком помады быстро черкнула несколько цифр.
Вова взял платок, для чего-то понюхал его, сложил вчетверо и сунул в карман.
11. Поэзия
На следующее утро, еще до наступления света, Вова резко отодвинулся от Леночки, которая лежала, свернувшись клубочком, — перекатился на свою сторону постели и постарался заснуть. Это была его маленькая тайна. Когда-то, в первые дни их совместной жизни, Леночка сказала, сощурив глазки:
— Кто кого больше любит, тот к тому во сне и прижимается.
— Ну и кто из нас больше прижимается? — спросил Вова.
— Конечно ты. Ты всегда на Леночкиной половине, когда она просыпается.
Сначала он не придал этой фразе значения. Но что-то в ее тоне заставило Вову задуматься. Он испугался, как бы его слишком явная и слишком сильная любовь не наскучила ей, и стал отодвигаться по утрам. Он никогда не будил Леночку по выходным, давая ей высыпаться, сколько она пожелает.
Но сегодня было совсем другое утро. Лишь только Вова отодвинулся от Леночки, он вспомнил весь вчерашний день, а точнее, вечер. Он встал, пошел на кухню и хотел заварить себе чаю, но чай весь вышел. Тогда Вова заглянул в шкафчик, где с незапамятных времен стояла баночка из-под растворимого кофе, в надежде собрать с ее дна какие-нибудь остатки. Банка была старая, стеклянная, крышка ее припала пылью, а бока были обмазаны чем-то жирным — наверное, Леночка или покойная мама когда-то ухватили ее грязными руками. Вова отвинтил зеленую крышечку и увидел, что темно-коричневого порошка осталось совсем немного — то, что он принял за сантиметровый слой кофе, оказалось густым напылением на стенках. Слежавшиеся остатки покрывали донышко. Недолго думая, Вова вскипятил чайник и вылил кипяток в баночку. У него получилась жидкость грязно-желтого цвета по запаху напоминающая горелый веник.
Вова взял тетрадный листочек, сел за стол и посмотрел в безрадостное небо. Оно только-только просветлело тусклым серым цветом. Дожидаясь, пока желтый кипяток в баночке остынет, он вглядывался в небо и писал:
Синее небо,
Белые облака…
Не знаю, откуда у меня
Мандавошки.
Золотое солнце,
Разноцветные лучи…
Откуда у меня эти лобковые
Вши?
Зелёные листочки на деревьях,
Все оттенки зелёного на траве…
Я не знаю, где взялись
Эти отвратительные
На
Се
Ко
Мы
Е
Кипяток остыл. Он сделал два глотка и услышал, как шелохнулась Леночка.
Когда Вова вошел в спальню, она уже сидела, примостившись спиной на высокую подушку, и смотрела вперед. Леночка делала так каждый раз, просыпаясь, потому что впереди стояло зеркало. Зеркало это давным-давно было вынуто из старого шифоньера и приставлено к стене. В него Леночка и смотрелась при пробуждении, а также когда собиралась на учебу или гулять.
Вова стоял в дверях, но не входил в спальню.
— Леночка, — сказал он скорбно, — я все знаю.
Не меняя выражения лица, Леночка перевела взгляд со своего отражения на мужа.
— Я все знаю, — повторил Вова. — В тот раз я шел за тобой.
В газах ее что-то вспыхнуло и погасло.
— Да, я шел за тобой от самого того дома и… — голос его оборвался, — ты больше не можешь обманывать меня!
Лицо Леночки выражало спокойствие, но зрачки ее расширились.
— И наконец… — Вова всхлипнул, — я болен! Я болен, Леночка. И ты тоже… больна! — с этими словами он повернулся и вышел.
При слове 'больна' Леночка вздрогнула. Ее лицо застыло в холодно-удивленной маске.
Помедлив минуту, она села на кровати, нетвердой ступней нащупала старый истершийся тапочек и пошла к мужу.
Когда еще свекровь была жива, Леночка носила дома желтенький махровый халатик, в который обычно одевают маленьких девочек после купания. Но когда они остались в квартире одни, Леночка посчитала халатик пережитком, который ее стеснял, и который следовало отбросить. Старый халат и был заброшен в старый шифоньер, и она полюбила ходить по дому без ничего. Лишь пушистые белокурые волосы украшали ее с утра до вечера, да истертые тапочки на босу ногу.
Вова лежал на диване лицом к стене, и спина его тихонько сотрясалась.
Она присела на диван и погладила мужа по голове. Вова затих. Леночка принялась перебирать ему волосы на макушке. Она перебирала их круговыми движениями, не торопясь, все увеличивая радиус, по которому вела ее рука.
— Леночка… — прошептал Вова, — я негодяй.
Еще минуту он лежал, впитывая тепло ее ладони, и заговорил снова:
— Я безумец, Леночка. Какой же я дурак! Как я мог подумать о тебе… Ведь ты шла от мамочки! Это же так, Леночка?
Она молчала.
