Возможно, если бы они встретились на открытой местности, у майора был бы шанс одолеть Кривого - хорошая реакция, резкие движения и длинные руки - могли помочь ему выйти из этого поединка победителем. Но тут, стоя на сырой, местами очень скользкой земле, среди деревьев, растущих через каждые полтора-два метра, ему было сложно воспользоваться этими преимуществами. Пара молниеносных, колющих выпадов, один рубящий удар - вот и всё, что ему удалось сделать. Пытаясь нанести очередной удар, Дикон зацепился рукой за ветку, и в этот момент, Кривой перешёл в контратаку. Первым же ударом, он перерубил надвое предплечье правой руки, вторым ударом глубоко вспорол ему живот, и быстро развернувшись вокруг своей оси, снёс Дикону голову.
- Ненавижу вас пидаров. - плюнув на обезглавленный труп, произнёс Кривой и продолжил свой обходной манёвр.
Частокол копий, становился всё реже, но всё ещё представлял собой смертельную опасность. Каждым выпадом, копейщики пытались дотянуться до нас, поразить в незащищённое место, либо просто отогнать назад, дав им тем самым, возможность отступить. Да, именно отступить. Противников оставалось четырнадцать человек, и они отступали, пятясь назад, к выходу из лесополосы, на ту самую дорогу, по которой мы шли к кладбищу.
В момент, когда Юрка, перепрыгнув через засохший кустарник, напал наших противников с тыла, мы пошли в атаку. Я, Буран, Хакас и Палец, прикрываясь щитами, кинулись на копья, раздвигая их и давая возможность нашим менее защищённым друзьям, присоединиться к нам. Я уже врубился в строй наших врагов, и даже успел рассечь одному из них горло, как краем глаза заметил, что один из копейщиков метнул копьё в сторону, где были наши лучники, которые к этому времени отложили луки и бились тесаками, подобранными с земли. Копьё пролетело всего метра четыре и вонзилось в грудь Елисею. Тяжёлое древко копья начало падать вниз, увлекая за собой человека, в чьей груди застрял её наконечник.
Видя это, ярость поглотила меня. Сделав мощный замах, я обрушил тесак на ближнего противника. Рубящий удар пришёлся в основания шеи. Тесак, войдя в человеческое тело на всю свою ширину, намертво там застрял, не позволив мне его выдернуть.
Я снова выхватил кинжал. Отбил щитом, сильный удар топора, и вогнал этот самый кинжал в горло нападавшему. Снова заблокировал щитом удар, но уже от другого противника, присел, и снизу, дважды поразил его кинжалом в живот. Резко поднялся, готовый к продолжению боя, но противников, готовых оказать мне сопротивление, уже не было. Над истекающими кровью и дёргающимися в предсмертной агонии людьми, залитые чужой, а может и своей кровью, стояли девять моих бойцов. Стояли молча и смотрели на них - трёх сдавшихся врагов, которые стоя на коленях и прикрывая лица руками, словно это им могло помочь, жалобно пищали, как обиженные щенки.
- Кому-нибудь из них удалось сбежать? - спросил я, не адресовывая вопрос никому лично.
- Я не видел.
- Не знаю, не заметил.
- Я тоже.
- Не заметил. - ответили те, кто мог или хотел говорить.
- Где белобрысый? Майор где? - спросил я.
- Сдох он. Я ему помог в этом. - обрадовал меня Кривой.
- Мурад, - спросил я горца. - Ты со своими разобрался?
- Да. - тяжело дыша ответил он мне.
- Там были все, кого ты хотел увидеть? - продолжил я.
- Да брат. Там были всэ.
Факел и Сурок, только сейчас, видимо отойдя от запала сражения, бросились к Елисею, а я, снял щит и бросил его на окроплённую кровью землю, сгрёб большую горсть сухих листьев, обтёр ими кинжал и спрятал его в ножны. Подошёл к пленным, осмотрел их, и спросил парней:
- Почему они живы?
- Они вроде как сдались. - ответил Крах.
- Мне на это глубоко посрать. - совершенно равнодушным голосом произнёс я.
- Нэ надо так, брат. - возразил Мурад. - Давай допросим, а убить всэгда успээм.
- Тоже верно. - так же, равнодушно, согласился я, и направился к тому самому трупу, в котором я оставил свой меч.
Любое сражение, даже с применением атомного оружия, оставляет после себя не только убитых, но и раненых. Наша битва не стала исключением. Четверых, тех кто уже одной ногой был Там, я добил быстро - просто проткнув их подлые сердца кончиком своего меча. А тех, девятерых, которые оставались в сознании, и которых при должном уровне медицины, той самой, что была у нас до наступления всего Этого, можно было спасти, я заставил страдать. Для того чтобы они не мешали моей экзекуции над ними, своим дерганием, мы их связали. Троим из них, я снял скальп, обмазал их окровавленные черепушки водкой и поджёг, а когда огонь затух, я проломил их головы обухом топора. Ещё трое подверглись четвертованию, а последняя тройка наблюдала, как я, отрезал от них куски мяса и бросался ими в тех, сдавшихся трусов. После того, как сознание, а может и жизнь, покинуло их - от боли или осознания того, что их обстругали как бесполезное полено, я всё так же, пробил им головы топором, ранее принадлежавшим кому-то из напавших на нас.
