– Эта женщина сведет меня с ума! – восклицает отец, возмущенно взмахивая руками, как только за ней закрывается дверь.
– Мы ложимся спать, если кто-нибудь еще придет, не открывай, – бурчит Хардин отцу и тянет меня в спальню.
Я как выжатый лимон, едва стою на ногах.
– Что она сказала?
Хардин снимает толстовку через голову, кидает в меня и ждет, пока я подниму ее с пола.
Я рада поскорее скинуть с себя одежду и вместе с лифчиком стягиваю черную рубашку со следами засохшей крови и жирными пятнами. Знакомый запах Хардина будоражит.
– Больше, чем за всю мою прежнюю жизнь, – признаюсь я.
В голове до сих пор каша.
– Что-то из того, о чем вы говорили, поменяло твое отношение ко мне?
В его глазах возникает страх. Похоже, у Хардина был аналогичный разговор с отцом, и мне непонятно, почему отец такого же мнения, что и мама, если она обвиняет его в том, что он разрушил и ее, и свою жизнь.
– Нет, – отвечаю я, снимаю брюки и вешаю их на стул.
– Ты уверена? Ты уверена, что мы не повторяем их… – начинает Хардин.
– Уверена. Мы – не они, – останавливаю его я.
Не хочу его грузить. Не сегодня.
Хардина мои слова явно не убеждают, но стараюсь не акцентировать на этом внимание.
– Как я должен поступить с твоим отцом? Чего ты хочешь? Мне его выгнать?
Он садится, прислонившись спиной к спинке кровати, а я подбираю с пола его грязные джинсы и носки. Хардин убирает руки за голову, обнажая свое стройное тело, покрытое татуировками.
– Нет, пожалуйста, не выгоняй его.
Я запрыгиваю в кровать, и Хардин тянет меня к себе на колени.
– Не буду, уж точно не сегодня, – заверяет он меня.
Я пытаюсь улыбнуться, но безуспешно.
– Я запуталась, – признаюсь я, уткнувшись ему в грудь лицом.
– Могу помочь.
Он поднимает свои бедра, сталкивая меня вперед, я опираюсь на ладони, чтобы удержаться на его груди.
– Конечно, можешь, если представить, что все проблемы – это гвозди, а твой единственный инструмент для их решения – молоток, – закатываю я глаза.
Он хитро улыбается:
– Хочешь, чтобы я тебя простучал?
Хардин берет меня за подбородок своими длинными разбитыми пальцами, прежде чем я раскритикую его дурацкую шутку. О, как я хочу его, несмотря на критические дни! Знаю, Хардину тоже на это наплевать, его это никогда не смущало.
– Тебе нужно поспать, малышка, не сейчас.
– Сейчас.
Я обиженно надуваю губы, и мои ладони скользят вниз по его животу.
– Нет, остановись.
Мне нужно отвлечься, а секс – как раз то, что требуется.
– Ты первый начал, – отчаянно обижаюсь я.
– Я знаю, извини. Давай завтра в машине? – Его пальцы скользят под толстовкой, рисуя загадочные узоры на моей спине. – А если будешь хорошей девочкой, я возьму тебя на письменном столе в доме отца, как ты любишь, – шепчет он мне в ухо.
От возбуждения мое дыхание учащается, и я игриво шлепаю Хардина. Он смеется. Его смех отвлекает меня от мыслей, почти как секс. Почти.
– Мы же не будем устраивать здесь оргию сегодня, при твоем отце? Увидит кровь на кровати, подумает, что я тебя бил.
– Не начинай, – предупреждаю я.
Его шуточки начинают меня раздражать.
– Ну, малышка, не будь такой. – Он щиплет меня за задницу, и я вскрикиваю, скатываясь к нему на колено. – Плыви по течению, – скалится он.
– Ты уже говорил, – улыбаюсь я в ответ.
– Ну, прости за банальность. Мне нравится повторять шутки хотя бы раз в месяц.
О господи. Я тяжело вздыхаю и пытаюсь отвернуться, но Хардин останавливает меня и трется носом о шею.
– Ты отвратителен, – говорю ему я.
– О да, полагаю, я просто куча старого окровавленного тряпья, – смеется он, целуя меня в губы.
– Кстати, насчет крови. Дай мне посмотреть на твою руку. – Осторожно беру его за запястье. Да-а… среднему пальцу досталось больше всего, между костяшками – глубокая ссадина. – Если завтра не станет лучше, нужно показаться врачу.
– Все нормально.
– И этот тоже. – Мой указательный палец добрался до изуродованной кожи на безымянном пальце.
– Замолчи, женщина, ложись спать, – ворчит Хардин.
Киваю в ответ и тут же проваливаюсь в сон под стенания, что папа снова ест его хлопья.
Я лежу в кровати уже два часа, терпеливо ожидая, когда проснется Хардин. Я давно приняла душ, оделась, прибрала на кухне, выпила пару таблеток, чтобы избавиться от спазмов и кошмарной головной боли. Похоже, придется его будить.
Я нежно беру его за руку и зову шепотом по имени. Безрезультатно.
– Хардин, проснись.
Трясу его за плечо, и внезапно перед глазами всплывает картина из прошлого: мать трясет за плечо отца, спящего на кушетке. Все утро я старалась не думать о матери и ее душераздирающей истории. Папа еще спит, короткий визит мамы выбил его из колеи, как и меня.
– Нет, – отвечает Хардин.
– Если ты сейчас же не встанешь с кровати, я тогда поеду к твоему отцу одна, – угрожаю я, надевая тапочки.
У меня много домашней обуви, но самые любимые – эти, вязаные, Хардин называет их «жуткие мокасины».
Он тяжело вздыхает и переворачивается на живот, опираясь на локти, и с закрытыми глазами поворачивается ко мне.
– Нет, не поедешь, – спокойно отвечает он.
