После пожара полностью

– Мама! – кричу я. – Мама, скажи ему, что ты этого не делала! Ты должна ему сказать!

Мамино лицо сморщивается, она отводит глаза.

– Мама! – воплю я, когда Хорайзен распахивает дверь и выпихивает меня за порог. – Отче, не надо! Пожалуйста, не надо! Мама!

Дверь захлопывается. Хорайзен выволакивает меня на крыльцо и силой усаживает на одну из скамеек, стоящих вдоль стены в глубине крыльца. Я визжу и рыдаю, молочу кулаками и лягаюсь, но он этого словно не замечает, лишь держит медвежьей хваткой и мягко шепчет:

– Тише, тише, девочка. Ничего не поделаешь. Всевышний не ошибается, сама знаешь. Господь благ.

Я как будто бы покидаю собственное тело. Понимаю, звучит странно, однако по-другому это состояние не описать. Я все так же сижу на скамейке, Хорайзен удерживает меня своими ручищами, но в то же время я нахожусь где-то еще. Я бегу через пустыню за дальним краем Базы, и волосы развеваются на ветру, я плыву по прекрасному синему небу – вокруг покой и безмятежность, я лежу в постели у себя в комнате, все хорошо, и ничего не плохого не случится. Ничего плохого не случится со мной никогда.

Слезы мои успевают высохнуть, а хватка Хорайзена – чуть ослабнуть, когда дверь Большого дома открывается. Эйнджел за руку выводит мою маму, и я открываю рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент она бросает взгляд на меня, и слова застревают у меня в горле. Это уже не та женщина, что признавалась в ереси и отрицала веру, стоя перед отцом Джоном. Мама будто уменьшилась, съежилась вдвое. Глаза, блестящие от слез, ввалились, она даже не может посмотреть на меня как следует. Плечи поникли, отчего кажется, что в вертикальном положении ее удерживает только рука Эйнджела.

– Мама? – хрипло каркаю я. – Мам, что случилось?

Ее лицо искажает чудовищная гримаса, она будто бы силится что-то произнести, но какая-то часть моего сознания не желает этого слышать. А потом Эйнджел тащит ее вниз по ступенькам и волочет за собой по двору к Девятому корпусу, и я не чувствую ничего, кроме холода, словно мой позвоночник превратился в лед.

Что там произошло? Что они с ней сделали?

– Хорайзен, приведи ко мне Мунбим, – слышится из дома голос отца Джона. – Я желаю с ней говорить.

– Сама идти можешь? – тихо спрашивает Хорайзен. – Или лучше я тебя понесу? Скажи, если надо.

Я встаю, потому что не хочу принимать его помощь, не хочу, чтобы он до меня дотрагивался, но ноги подкашиваются, и Хорайзен подхватывает меня, не давая упасть. Он бережно придерживает меня за плечи и ведет обратно в Большой дом. Отец Джон все так же сидит в гостиной в своем кресле, по бокам от него стоят Беар и Лоунстар, чуть подальше, у лестницы, – Белла, Агава и Стар. Должно быть, он велел им спуститься – сделать это без разрешения они бы не посмели. В сопровождении Хорайзена я вхожу в гостиную, и отец Джон одаряет меня милостивой улыбкой.

– Сожалею, что тебе пришлось смотреть на это, Мунбим, – произносит он. – Искренне сожалею. Когда кто-то сходит с Истинного пути, мне всякий раз тяжко. Да и не только мне, всем нам, ведь это означает, что мы – и я в том числе – не справились. Если бы твоя мать пришла ко мне сразу, как только почувствовала в жилах яд Змея – а я бы всем сердцем хотел, чтобы она именно так и поступила, – то я бы сделал все возможное и невозможное, лишь бы ей помочь. Я бы сразился со Змеем и до последнего вздоха боролся бы за ее бессмертную душу, как боролся бы за любого из моих Братьев и Сестер. Однако время упущено, как ни печально это признавать. Все мы знаем, что нельзя попустительствовать еретикам, кои вершат дело Змея. Ты, Мунбим, безусловно, понимаешь это, ведь ты умная девушка. Хорошая девушка.

Я стою посередине комнаты, Хорайзен – за моей спиной. Если я начну падать, он успеет меня подхватить, однако я забываю о его присутствии, потому что неотрывно гляжу на отца Джона, и голова моя идет кругом. Все, что он говорит, разумно, все это правда, только вот речь он ведет не об отце Патрике или каком-то другом еретике. Речь о моей маме.

– Ты же хорошая девушка, верно? – прищуривается отец Джон.

Надеюсь, да.

Киваю.

– Тогда скажи, что понимаешь, почему пришлось так поступить.

– Понимаю, – едва слышно лепечу я.

– Я и не сомневался, – довольно улыбается отец Джон. – Ни секунды. Еретики коварны, эти презренные существа порочны и развращены. Единственный выход – избавляться от них, прежде чем они нанесут непоправимый ущерб. Они недостойны милости Божьей, недостойны любви.

Я пристально смотрю на него. Кажется, он хочет что-то услышать от меня, но я не знаю что, а если бы и знала, то не нашла бы в себе сил заговорить.

– Мунбим, ты со мной согласна?

Киваю.

– Ну разумеется. Так скажи это вслух.

К моим глазам подступают слезы.

– Что сказать, отче? – шепчу я.

– Скажи, что не любишь свою мать, – еще шире улыбается он. – Скажи это сейчас, и Господь будет твоим свидетелем. Покажи мне, что твоя вера истинна и крепка.

Нет, только не это. Пожалуйста.