– Да, отче. – Эйнджел делает шаг вперед и бьет мою маму по лицу. Хвала Богу, ладонью, а не кулаком, однако этой пощечины хватает, чтобы сбить ее с ног. Мама ударяется головой об пол, я, словно со стороны, слышу собственный крик и хочу подбежать к ней, но пальцы Хорайзена больно впиваются в мои плечи, наши с мамой взгляды встречаются, и я читаю в них ровно то же, что шепнул мне Хорайзен:
– Поднимите ее, – командует отец Джон.
Эйнджел подчиняется. Левая мамина щека побелела, уголок рта и подбородок перемазаны кровью, и внезапно меня захлестывает ненависть, какой я не ощущала ни разу в жизни: холодная, жгучая и такая сильная, что я готова перерезать Эйнджелу глотку и порвать ухмыляющуюся физиономию Пророка на кровавые лоскуты. Я буквально вибрирую от этой ненависти, а в сознании всплывает слово «ересь».
– Я признаю тебя виновной в отступничестве, – провозглашает отец Джон. – Переходим ко второму обвинению: склонение верного члена Легиона Господня к греховному проступку. Признаешь ли ты себя виновной?
Мама выплевывает на пол большой сгусток крови и не произносит ни слова. Я впиваюсь в нее взглядом, и охвативший меня приступ ненависти вдруг сменяется непередаваемым, леденящим душу страхом.
Я понятия не имела, что мама вела дневник, тем более полный ереси и отступнических мыслей, и мне даже не верится, что она могла бросить Пророку в лицо такие слова. Нет, я не могу в это поверить. Немало Легионеров сбились с Истинного пути, и это всегда печально, ведь, как известно, едва они выйдут из главных ворот во Внешний мир, души их будут потеряны. Но… моя мама – одна из них? Бред. Быть того не может.
Она провела в Легионе тринадцать лет и не покинула его даже после смерти моего отца, когда осталась одна со мной на руках и никто не осудил бы ее, если бы ее вера пошатнулась. Она осталась в Легионе и не только воспитала меня верной последовательницей Истинного пути, но и активно способствовала тому, чтобы отец Джон выбрал меня одной из своих будущих жен, то есть собственными руками накрепко привязала нас обеих к Легиону. А теперь она утверждает, что не только не верит, но и никогда не верила? Нелепость какая-то. Просто нелепость.
– Приведем доказательства этого обвинения, – молвит отец Джон. – Дабы никто не сказал, что суд Божий вершится не в полной мере или что к обвиняемой относятся несправедливо. В дневнике – твоем личном дневнике – описаны неоднократные попытки уговорить Шанти, отъявленного прислужника Змея, покинувшего Легион, вывезти во Внешний мир тебя и твою дочь. В нем также описаны твои замыслы проникнуть в Большой дом, выкрасть телефон, предназначенный для экстренных звонков, и связаться с федералами с явным намерением оклеветать Семью и призвать Чужаков атаковать нашу обитель. Наконец, в дневнике содержится твой план напасть на брата Эймоса накануне его еженедельной поездки за припасами и угнать наш общий автомобиль, предположительно захватив с собой Мунбим в качестве невольной заложницы. Итак, я повторяю вопрос: признаешь ли ты себя виновной в склонении члена Легиона Господня к греховному проступку?
Я гляжу на маму, и перед глазами у меня все плывет. Она хотела сбежать? Вместе со мной? Почему?
Она снова сплевывает кровь и произносит:
– Катись к дьяволу.
– Эта участь ждет тебя, а не меня, – кривится отец Джон. – С прискорбием признаю тебя виновной и по этому обвинению. Учитывая тяжесть преступлений и масштаб твоего вероломства, я не вижу иного выхода кроме как отлучить тебя от Святой церкви Легиона Господня на веки вечные. Господь благ.
– Господь благ, – повторяют Центурионы и жены Пророка. Моя мама не произносит этих слов, и я – впервые в жизни – тоже.
– У тебя есть полчаса, чтобы собрать вещи, – говорит отец Джон. – По истечении этого времени Эймос отвезет тебя в Город, и мы будем избавлены от твоей ереси. До отъезда тебе запрещено разговаривать или любым другим образом общаться с бывшими Братьями и Сестрами. Это ясно? Тебе здесь больше не рады.
– Если ты решил, что я уеду без моей дочери, то ты еще безумнее, чем я думала, – заявляет мама.
Что? Белла снова ахает.
– Отче, – дрожащим голосом произношу я, – что…
Пророк расплывается в улыбке.
– Брат Хорайзен, – говорит он Центуриону, – выведи Мунбим во двор и ждите там. Центурионы остаются здесь, все прочие – марш наверх.
Белла, Агава и Стар торопливо, не оглядываясь, поднимаются по лестнице. Я встречаюсь глазами с мамой, и, хотя ее взгляд по-прежнему полон гнева, я замечаю в нем что-то еще, от чего земля уходит у меня из-под ног, а желудок завязывается узлом. Растерянность. Страх. Я вижу, как страх растекается по маминому лицу, перепачканному кровью, и вдруг понимаю: она знала, что ее ждет, и была к этому готова, но что-то пошло не так.
– Идем. – Хорайзен разворачивает меня к двери.
Я упираюсь, но сопротивляться Хорайзену – все равно что пытаться остановить Землю. Мама оборачивается и глядит мне в глаза, пока он уводит меня прочь, а я начинаю плакать. В глубине души я ненавижу себя за слабость, но ничего не могу с собой поделать. Просто не могу.
