Я тянусь за новым листком, слезы застилают мне глаза. Я их не смахиваю, не вытираю, а позволяю течь, ведь это меньшее, чего заслуживает Люк. Чего заслуживает каждый из них.
Что ждало его в этой жизни? Парнишку, у которого не было любящих родителей, а в качестве фигуры отца выступал Джон Парсон, нашептывавший ему о Конце света?
Хорайзен как-то сказал мне, что, если бить пса с рождения, он будет скулить, прятаться, выглядеть запуганным и покорным, но однажды – и ты не угадаешь, когда придет этот день, – этот пес тебя покусает. Потому что ты сам дал ему повод.
Я откладываю очередной листок. Рисунок становится все более условным: домик теперь представляет собой всего-навсего перечеркнутый крест-накрест квадрат с треугольником наверху, трава – зеленые штрихи, вода – синие зигзаги.
Я думаю о Люке, Хани, Рейнбоу и остальных, о докторе Эрнандесе и агенте Карлайле, и говорю себе, что все, чего желаю, – это помочь, помочь все исправить.
Я опускаю голову, и слезы с новой силой капают из глаз, ведь я знаю, что голос прав. Да, я лгу, лгу себе самой, ведь если бы я действительно хотела помочь, то рассказала бы доктору Эрнандесу всю правду на первом же сеансе. Однако я этого не сделала и не готова сделать до сих пор, поскольку не знаю, чем это обернется для меня, а проверять боюсь. Но… Вдруг что-то из утаенного мной могло спасти Люка? Какая-нибудь мелочь, которая заставила бы доктора Эрнандеса и его коллег присматривать за ним еще строже или поместить его куда-нибудь, где он не сумел бы себе навредить?
Нельзя так думать. Просто нельзя. Никто уже не узнает наверняка, почему Люк сделал то, что сделал, потому что никто не сможет спросить его об этом, если только не окажется, что отец Джон всю дорогу был прав. Меня пробирает дрожь, потому что эта перспектива и вовсе чудовищна. Даже думать о ней не могу.
Я вновь принимаюсь рисовать, заставляю себя действовать медленнее и тщательнее, стараюсь изобразить что-то похожее на объект из реального мира и вновь размышляю о просьбе, с которой ко мне обратились доктор Эрнандес и агент Карлайл. Я благодарна им. Искренне благодарна.
В этом отношении, как и в отношении всего случившегося с тех пор, как я пришла в себя в этом унылом месте, я должна исходить из того, что знаю далеко не все. Возможно, их просьба – это просчитанный ход; зная, каким образом работает мое сознание, они предвидят мои реакции и просто создают у меня иллюзию добровольности, позволяя думать, будто решения принимаю я сама. Впрочем, вряд ли это так.
Когда доктор Эрнандес объяснял мне, что и как я должна сделать, его взгляд светился неподдельным участием, и, значит, либо он действительно переживал из-за смерти Люка и того, как это повлияет на остальных выживших, либо он чертовски хороший актер.
То или другое, мне не узнать, да и какая разница. Теперь вопрос уже не обо мне, не о том, что я наделала, что скрываю и что со мной будет, если правда выплывет наружу. Мои Братья и Сестры – вот что сейчас важно. Вот кто важнее всего.
Когда я пересказываю им слова Рейнбоу, они улыбаются, хоть я и знаю, что как минимум один из них вел видеонаблюдение.
– Ты справилась на отлично, – говорит доктор Эрнандес. – Сохраняла спокойствие, поощряла обсуждение и не стала останавливать Джеремайю, когда он начал истерить. Именно на это мы и рассчитывали.
– Рада, что вы довольны, – отвечаю я, – только я делаю это не ради вас и не ради себя, а ради них.
Агент Карлайл дарит мне улыбку.
– Разумеется, – кивает доктор Эрнандес. – Пояснишь почему?
– Наступит день, когда они выйдут отсюда, – говорю я, – и увидят собственными глазами, что все не так, как они привыкли считать, и что с первого до последнего дня им лгали. Рожденные после Чистки знают о реальном мире лишь из чужих уст.
– За ними будут присматривать, – говорит доктор. – Мы не бросим их просто так, а будем поддерживать на каждом этапе пути.
– Я вам верю, – говорю я, и это действительно так. – И все-таки, когда незнакомцы начинают им объяснять, что все, во что их столько времени заставляли верить, – сплошная ложь, они лишь сильнее убеждаются в правоте отца Джона насчет Чужаков.
– То есть будет лучше, если они узнают правду от тебя?
– Я этого не сказала, – качаю головой я. – Прогресс, которого они уже добились, налицо; я вижу, что некоторые из них понемногу начинают доверять вам и вашим коллегам. Считаю ли я, что услышанное от меня или от Хани поможет? Да, поможет. Но насколько полезным это окажется в конечном итоге – не знаю. Честно, не знаю. Их шрамы глубоки.
– Ты не оставляешь попыток, – произносит доктор Эрнандес. – А большее и невозможно.
Я киваю.
– Сомнения насчет Легиона появились у тебя после событий, связанных с детьми? – задает вопрос агент Карлайл. – Случай с Люком и Хани, поступок Джейкоба Рейнольдса в отношении Люси?
Я пожимаю плечами.
