Он продолжал тихо говорить с собой, при этом наблюдая в зеркале обвисшие уголки своих губ: «Время воспрянуть духом, Оби. У тебя есть ключ. Следуй за ним. Найдёшь обувь, с ней этого парня, а затем узнаешь, что делать дальше. Это лучше, чем не делать ничего, лучше, чем просто ждать, когда вернётся Лаура, и ей нечего будет предложить».
Он разработал стратегию, как пробудиться и придти в себя, и решил, что в школу поедет не на машине, а на автобусе. Что даст ему возможность понаблюдать за школьниками и их обувью на тротуаре и в автобусе. Он ненавидел мысль о поездке на автобусе: «Что, я снова стану одним из этих снобов?» Но он знал, что найти этот полуботинок было важнее, даже того, как и когда добраться до школы. Ему нужно было смешаться с толпой. Его глаза не должны были пропустить ни одной пары обуви.
Он поспешил выйти из дома, но ноги его не слушались, переставляясь по-старчески вяло, тяжело, словно на них были увесистые зимние ботинки. На автобусной остановке в конце улицы он стоял отдельно от всех детей и подростков, ожидающих школьный автобус. Они галдели и хулиганили на свежем утреннем воздухе, топая ногами, толкая друг друга локтями и бедрами. Глаза Оби пробежались по их обуви. Трое из них были в истёртых изношенных сандалиях - они были из школы «Верхний Монумент», где не было никакого устава и никаких правил в отношении одежды. У двоих - полуботинки, чёрного и коричневого цвета, и с целыми застёжками, у кого-то пара высоких черных ботинок, и ещё двое в лакированных туфлях.
Оби казалось, что он выглядит, как беспризорный, который всю свою жизнь ходит с опущенной головой в поиске потерявшихся монет, сигаретных окурков - всего, что валяется на земле.
Следующие несколько часов - в автобусе, на школьном дворе, в классных помещениях, в коридорах Оби попадал в непроходимые джунгли обуви, пялясь во всё многообразие разных оттенков, стилей и изношенности. Полуботинки были чистыми и грязными, аккуратными и сильно растрёпанными, коричневыми, черными, пятнисто-серыми. На них были пряжки всех видов: рифлёные, гладкие, медные, серебряные. Серебряные? Нет, не серебряные, но покрытые похожим на серебро металлом. Можно было сказать, что учебный год подходил к концу. Новая обувь не попадалась, как и новая одежда. Вместо этого были полинявшие рубашки, мятые галстуки, протёртые чуть ли не до дыр на пикантном месте брюки. Обувь была настолько изношена, что никакой полиш не смог бы её оживить. Иногда его глазам мог попасться полуботинок с застежкой, которая могла быть сломана, перекошена или отсутствовала вообще, и тогда в его венах начинала пульсировать кровь, но он напрасно пытался что-то рассмотреть в идущих вверх по ступенькам ногах. Ложная тревога. Похоже, что весь этот день только и состоял из ложных тревог, разочарования и усталости.
После уроков ожидая автобус, он надеялся на то, что Арчи или кто-либо ещё из его знакомых не заметит его, стоящего в одиночестве. Он снова осознал бесполезность его поисков. Он не знал, как можно проверить каждую пару обуви в большом городе, если предположить, что нападавшим был кто-то не из его школы.
Его плечи обвисли, подбородок упал на грудь.
В уголках его глаз собрались слезы расстройства. Он отвернулся, чтобы не позориться, и, не желая, чтобы кто-то это увидел. Он отошёл от автобусной остановки. Ему хотелось побыть одному. И он знал, что поиск бесполезен. Не только поиск, но и вся его жизнь - она бесполезна, пуста и лишена какого-либо смысла.
За что Арчи так любил Мортон, так это за то, что она была умной и, вместе с тем, молчаливой, и в первую очередь красивой: длинноногой, стройной и белокурой, кроткой и, как поётся в песне, гибкой как ива. И Арчи каждый раз приходил к Мортон, к самой любимой девушке из школы «Мисс Джером», и она ни разу его не отвергла.
Он говорил с ней обо всём и ни о чём. Она слушала и не только. Она тут же принимала его настроение и его нужду, а он не признавал больше никого. Её прикосновение было для него ловким, нежным и долгожданным. И ещё он мог с ней поговорить. Конечно, не обо всём. Обычно, он говорил с ней загадками, и так или иначе она его понимала. Не загадки, а его потребность говорить загадками. Мортон была прекрасной. Хоть она иногда могла действовать ему на нервы, большую часть времени, она всего лишь была прекрасной.
Как и сейчас, у него в машине, в темноте, вносимое ею умиротворение, Мортон и её готовность отдаться ему и её знание - как это сделать. И Арчи расслабился, раскрепостился, предоставляясь удовольствию от её прикосновений к его телу.
- Ты это любишь, Арчи? - спросила Мортон, её тон указывал, что она уже знает ответ.
Арчи что-то неясно пробормотал, в его словах не было никакой необходимости, важна была лишь его реакция на её мягкие движения.
- Какое-то время ты был не здесь, - сказала Мортон, посылая в его ухо слова вместе с тёплым воздухом.
- Я занят, - ответил он, трогая её волосы и гладя её щеку. Он вдыхал тонкий запах одеколона, которым она пользовалась, что-то похожее на сирень, но он предпочитал полное отсутствие запаха.
