Его взгляд заменяет тысячу слов. Он удивлен и раздражен, он не знает, что делать. Самое странное, что я, глядя на него, впервые чувствую силу, а не слабость.
– Елизавета Игоревна, вы не оставите нас на несколько минут? – предлагаю я.
– Конечно, – тут же соглашается она, поднимаясь с места. – Мне как раз нужно поставить несколько подписей у секретаря. Я буду за дверью, – последняя фраза адресована дяде.
Стук каблуков отсчитывает секунды до взрыва. И как только дверь в кабинет закрывается, пухлые руки дяди, лежащие поверх стола, сжимаются в кулаки.
– Ах ты дрянь, – тихо цедит дядя Слава.
– Не забывайте, где мы находимся, – произношу я, замечая, что он приподнимается с места.
– Ты мне угрожаешь?
– Я вас предупреждаю, угрожаете мне вы.
– О-о-о, как ты заговорила. Да я тебя… – злобно прищуривается он и кривит рот.
Его незаконченная угроза вонзается в нервные окончания, точно провода. Нет! Я не стану снова это терпеть! Его превосходство держится только на страхе, а я больше не хочу бояться. Не потому что нет причин, их предостаточно, но все они живут только в прошлом и будущем. И если прошлое я не могу исправить, то будущее изменить в состоянии.
– Я буду кричать, – бросаю уверенно еще одно предупреждение.
Дядя откидывается на спинку стула и сканирует меня взглядом сквозь толстые жировые складки, которые с трудом можно назвать веками. Его рот движется, будто он не может прожевать негодование. Надеюсь, ему так же противно, как и мне.
– Ты такая же… такая же, как она. Я думал, что выбил из тебя все эти замашки, но, похоже, этого было мало.
– Если вы попробуете хотя бы коснуться меня еще раз, можете начинать готовиться к суду. – Голос дрожит, но я не намерена сдаваться.
– Суду? Да что ты можешь, Алена? Ты! Против меня.
Вот она. Главная установка, которую внушил мне этот негодяй.
– Попробуйте и сами узнаете.
– Я лишу тебя денег, у тебя не будет ни дома, ни родственников… Ни-че-го.
– Вы уже это сделали. Ничего из этого у меня никогда и не было. Может, придумаете новую угрозу?
Дядя нервно разминает толстую шею и оттягивает пальцем ворот тонкого свитера:
– Думаешь, что справишься сама? Ты никчемная, как и твоя мать!
Содрогаюсь всем телом, слыша вновь эту фразу, которую только сейчас понимаю в полной мере. Большая часть его ненависти направлена не на меня.
– Хватит! – В моем голосе звучит металл. – Мне восемнадцать. Вы мне больше никто.
– Ты об этом пожалеешь, Алена. Помяни мое слово. Ты еще на коленях приползешь к моему дому. Мы ведь оба знаем, кто ты и чего стоишь.
– Вы совершенно не знаете, кто я.
И я, между прочим, тоже, но это всего лишь вопрос времени. Разберусь.
– Нет, Алена. Знаю. Ты слабая, жалкая, отвратительная дрянь, которая привыкла жить за счет других. Ты всегда такой была. С самого детства. Раздражающей копией своей твари-матери!
И вот опять! При чем здесь она?
– За что вы ее так ненавидите?
– Она убила моего брата. Этого достаточно.
– Они погибли. Оба.
– Погибли, – презрительно хмыкает дядя Слава.
Его ответ выбивает из колеи. Я ведь даже не знаю, что именно случилось с родителями. Помню похороны и два закрытых гроба. Помню, как плакал дядя и как бабушка не отпускала моей руки, хотя сама едва держалась на ногах. После этого дня тема смерти родителей стала запретной. И все. И все…
Дверь в кабинет открывается, и Елизавета Игоревна вновь занимает свое место за столом:
– Вижу, что вы уже поговорили.
Дядя Слава смотрит в стол и молча поднимается на ноги. Напоследок он бросает в меня взгляд с эффектом разрывной бомбы. В нем слишком много ненависти и всего одно обещание – «тебе же хуже». Он покидает кабинет, даже не попрощавшись, и я обессиленной жижей растекаюсь на стуле.
– Алена, ты ничего не хочешь рассказать мне? – спрашивает Елизавета Игоревна.
В голове тут же всплывают слова Мнаца и его раздраженный голос: «Ты хочешь, чтобы кто-то все сделал за тебя?» Хотела. Правда хотела. И сейчас есть такая возможность – нажаловаться и забиться обратно в угол. И кем я останусь после этого? Той же жалкой и беспомощной Аленой, о которую так удобно вытирать ноги? И еще неизвестно, чем все это может закончиться. Набираю в грудь побольше воздуха и поворачиваюсь к директору:
– Хочу спросить.
– Спрашивай.
– Есть ли у меня возможность перевестись на бюджетное обучение?
Елизавета Игоревна хмурит брови, задумчиво отводя подбородок в сторону, и заглядывает в папку, что лежит перед ней на столе.
– Ты и так учишься на бюджете.
– Правда?
– А ты не знала?
А дядя Слава хороший манипулятор. И я ведь безоговорочно верила всему, что он говорит. То же самое, что надеть на себя наручники и плакать из-за того, что потеряла свободу. Идиотка!
– Наверное, я что-то перепутала, – поспешно сглаживаю острый угол.
– Алена, я ведь не слепая. Опыта у меня, дай бог, почти тридцать лет. У тебя напряженные отношения с семьей?
