Вся семья выстроилась для съемки за праздничным столом, накрытым по случаю столетнего юбилея Ширин Сака. В главной роли выступал возвышающийся над кексами, эклерами, печеньем и стаканами с дымящимся горячим чаем трехэтажный вишневый торт с кремом, весь в свечках. По фотографии считать не хотелось, но Селин и так написала: ровно сто одна свеча. Рядом с тортом – Ширин Сака. Сидит с видом императрицы на фоне своего последнего шедевра. Тонкие седые волосы скреплены костяными гребнями, губы накрашены перламутровой розовой помадой. Одета в голубую шелковую блузку, и даже по фотографии видно: качественная вещь. Со всей серьезностью смотрит в камеру и словно бы не знает, что все это торжество затеяно ради нее.
С другой стороны от торта – вся семья. С самого края – Селин. Она поставила таймер фотокамеры на десять секунд, подбежала к столу и обеими руками обняла отца. Тот прислонился щекой к ее макушке. Рядом с Фикретом – Нур под руку с Уфуком. Я еще увеличил изображение. Глаза у Нур красноватые и слегка припухшие. Лицо усталое, но спокойное. В зрачках – едва уловимое, заметное только мне смирение. Если и не счастье, то обещание счастья увидел я в глазах Нур. Я коснулся пальцем экрана, и она как будто подмигнула мне.
Zoom out[100].
Удивительно было видеть, что Садык-уста улыбается. Это была очень скромная, почти незаметная, но совершенно несомненная улыбка. Еще более удивительным – а может быть, и нет – было то, что он не стоял где-нибудь сзади, у самой двери, а сидел за столом, в самом центре, рядом с Ширин-ханым. Их руки покоились рядом на белой скатерти – сморщенные, в прожилках вен, покрытые старческими пятнами. Между ними лежал нож, которым предстояло разрезать торт.
Я предполагал, что статья вызовет интерес, но не догадывался, какую болезненную рану, сам того не зная, потревожу. В ту субботу к полудню на мой электронный адрес уже пришло около сотни писем от читателей. К вечеру их было уже почти двести. Ссылки на статью с невероятной скоростью распространялись в социальных сетях и набирали сотни комментариев. Так продолжалось много дней. Случившееся с отцами Ширин и Садыка, как выяснилось, не было чем-то из ряда вон выходящим, земля Причерноморья полнилась подобными историями. Достаточно было чуть копнуть – и они хлынули на меня. Внуки греков, принужденных, подобно Нури-бею, сменить имя, но до самой смерти не говоривших ни на каком другом языке, кроме понтийского, присылали мне свои истории и благодарили за то, что я поднял эту тему. Я пребывал в растерянности.
Почти все электронные письма приходили с берегов Черного моря. Сотни людей – от тайных христиан, украдкой совершающих свои религиозные обряды, до уроженцев деревень, жители которых, сплошь правоверные мусульмане, говорят исключительно на понтийском языке, – рассказывали о том, что всю жизнь были вынуждены скрывать свое истинное лицо. Многие из них так и не решились открыть правду своим детям. Стараясь встроиться в общество, они растили следующее поколение самыми горячими турецкими патриотами, самыми фанатичными мусульманами. Бывало и так, что дети или внуки, все-таки узнав правду, через суд меняли свои имена и фамилии.
Несколько человек, каким-то образом обо мне прослышавших, написали даже из Греции – просили, чтобы я помог им найти следы родственников, детей, спрятанных у соседей во время депортации, пропавших в пути дедушек, потерянных младенцев, чьи имена матери шептали в предсмертном бреду. В каждой истории неизбежно сплетались насилие и беспомощность его жертв. Сам того не зная, я приоткрыл крышку кипящего котла.
В один из адски жарких дней, когда мы с Фикретом занимались моим переездом, он предложил съездить вместе в Мачку, побывать в окрестных деревнях и побеседовать на условиях анонимности с некоторыми из тех, кто мне писал. Я мог бы подготовить серию статей. Рана еще не зажила. Наверняка у каждого найдется что рассказать. К тому же я ведь люблю беседовать со стариками. Увидев, что я колеблюсь, Фикрет прибавил, что сам он точно поедет – хотя бы потому, что обещал это своим родственникам, потомкам сводных братьев Ширин-ханым.
В редакции эта идея не вызвала восторга. Даже в статье о Ширин Сака, сказали мне, я уже слишком далеко отклонился от своей изначальной цели. Ее, статью, могут использовать как инструмент в политических играх. А уж этот новый проект окажется чистой воды пропагандой. Даже если я буду говорить с людьми, ставя перед собой самые благие цели, они смогут использовать это для осуществления своих коварных замыслов. В наши дни, когда нация как никогда нуждается в единстве и солидарности… И так далее, и тому подобное.
Услышав, что я передумал писать серию статей, Фикрет расстроился, но настаивать не стал. Сказал только, что если я захочу написать не статьи, а книгу, то могу обращаться к Уфуку – он с радостью ее напечатает. Но тогда мне пришлось бы уволиться из газеты. Отложим пока эту тему, сказал я. Электронные письма некоторое время продолжали приходить, потом их поток начал иссякать.