Если бы я попытался один зайти в какой-нибудь из баров, где бывал с Нур и ее приятелями из Босфорского университета, меня бы туда не пустили. «Вид у тебя слишком радикально-революционный, вот в чем дело, – шутила Нур. – Куртка-штормовка, армейские ботинки, длинные курчавые волосы, грязная борода… Чего же ты хочешь, дорогой?» Но на самом деле эти бары кишели людьми, одетыми так же, как я. У музыкантов из рок-групп, которым Нур и ее друзья устраивали бешеные овации, прически были в точности как у меня. И я уверен, что даже армейские ботинки мы купили в одном и том же месте – в столь любимом Нур пыльном магазинчике, где продавали товары, не пропущенные таможней на экспорт. И все же каждый раз, когда я пытался проникнуть в какой-нибудь бар без Нур, громила на входе преграждал мне путь. А любого болвана с гитарой за спиной принимали как почетного гостя.
Мне стало скучно. Надоело таскаться на поводке за собакой, да и замерз я. Если Нур еще спит, позвоню в дверь, разбужу. С такими мыслями я купил в булочной свежий хлеб и вернулся к дому Фикрета. Звонить не понадобилось. Нур уже встала и оделась. Увидев меня в окно кухни, открыла дверь. Собака, весело виляя хвостом, направилась в гостиную. Нур посмотрела на хлеб в моих руках. Он был еще горячий, надорви корочку – пар пойдет. На лицо Нур набежала тень.
– Я должна уйти. На завтра нужно подготовить один доклад. Поработаю в библиотеке.
И тогда я понял: Нур не собиралась завтракать со мной и заново начинать отношения. То, что этой ночью мы занимались сексом, не должно было изменить наш статус «просто друзья». Она взяла хлеб, положила на кухонную столешницу. Потом обернулась и посмотрела на меня с кривоватой улыбкой, которая действовала мне на нервы. Она хотела, чтобы я принял ее решение взвешенно и спокойно, как подобает зрелому мужчине. Нет, одного согласия недостаточно. Нур не проведешь. Я должен был сказать, что мне не грустно, и сказать это искренне. Нельзя же, чтобы из-за ее решений разбивались сердца. Это не доставляет Нур удовольствия, она не может спокойно уйти, пока не убедится, что разбитое сердце склеено.
Я снова – на этот раз со злостью – вспомнил новогоднюю вечеринку двухлетней давности. И тогда, и сейчас она ждала от меня одного и того же. Я должен был сделать вид, что не заметил нетерпеливо-похотливых взглядов того ублюдка с лошадиным лицом, что ждал Нур за балконной дверью, спрятавшись за шторами; мне надлежало немедленно простить ее и отпустить с миром. Но и этого было мало. Я должен был сделать это по собственному желанию. Я должен был мечтать об интрижках типа той, что тем же вечером приведет меня в объятия чернявой, тощей и пьяной в зюзю девицы. Я должен был изумиться богатству открывающихся передо мной возможностей и с радостью принять предложение Нур остаться друзьями. Только тогда она могла бы расстаться со мной без угрызений совести. Но я промолчал. Молчал я и сейчас. Мое молчание мучило ее. Ну и пусть.
Постояв немного в тишине, я вручил Нур собачий поводок и вышел из дома. Она что-то пробормотала мне вслед. Я не обернулся. Она ничуть не изменилась. Я обманывал сам себя. Хлюпая ботинками по снегу, я пошел в сторону делового центра Левента. На шоссе залез в автобус и вернулся к себе в Куртулуш[29]. В конце концов, меня ждала мама. По-свински я поступил, оставив ее одну в новогоднюю ночь.
Расставшись с Бураком у входа на кухню, я поднялась в свою комнату. Сердце все еще бешено колотилось после стычки у стоянки фаэтонов и поездки с Бураком на велосипеде, когда мы оказались так близко друг к другу. Эх, надо было прижаться щекой к его потной спине или к затылку, что ли. Я мерила шагами пространство между кроватью и окном. Посмотрела на свою одежду, которую Садык-уста аккуратно сложил и оставил на диване: джемпер, футболки… Все вещи такие глупые, детские. Потом взгляд скользнул по гитаре, стоявшей у стены за дверью. Вот какая я молодец: притащила на пароходе огромную акустическую гитару и даже не достала ее из чехла. Мне стало грустно. Я ведь собиралась сочинять песни. На тумбочке у изголовья стоял стакан воды; я выпила его и подошла к окну. По улице вниз в обнимку весело шагала парочка. Улица наша упирается в старый лодочный сарай – это уединенная мрачная постройка, при взгляде на которую сразу думаешь, что там, должно быть, творятся какие-то гнусные дела. Ни разу не видела, чтобы туда затаскивали лодку. Туристы этого не знают, думают, что дорога ведет к пляжу, и, спустившись вниз, в удивлении останавливаются.