Я поднял голову и посмотрел на окно одной из комнат второго этажа. Там спала Нур… Она снова стала моей. И не один раз. Снова стала моей девушкой. Хотя почему «снова»? Впервые. Два года назад мы были слишком молоды, незрелы, неопытны. Не смогли сохранить в городе любовь, зародившуюся на море. Нур по-детски взбрыкнула, ни с того ни с сего бросила меня, ушла. Это случилось в Джихангире[25], на вечеринке по случаю Нового года в квартире у одного из киношников, с которыми Нур дружила. С той вечеринки Нур ушла под руку с другим парнем. А перед тем как уйти, с дрожью в голосе заявила, стоя на балконе, с которого открывался потрясающий вид на Босфор, что хочет, чтобы мы остались друзьями. Ей было страшно. Она тогда была еще совсем ребенком. Мы оба были детьми. И поэтому я, едва Нур ушла с вечеринки, свел на кухне знакомство с тощей чернявой девицей, и мы отправились в Фирузагу[26], где у нее была квартира в полуподвале. Там я и провел остаток ночи, без всякого удовольствия трахая свою новую подружку под флуоресцентной лампой. Механически совершал положенные движения, даже не потрудившись полностью раздеться…
Теперь же мы, два взрослых человека, начинали серьезные отношения. Эта мысль должна была наполнять меня счастьем. Новый год – время радостных событий. Вот и у Фикрета дочка родилась. Нур второй раз стала тетей. Тетя Нур. Рождалось следующее после нас поколение. Мы становились дядями и тетями. Я попытался улыбнуться. Но тяжесть, лежащая на сердце, никак не желала исчезать. Все из-за этого телефона. Но почему? Он же известил не о смерти, а о рождении.
Хаски помочилась у колеса машины и потянула меня дальше. Для собаки среднего размера она была весьма сильна. Это ведь такие возят в Сибири сани? У Фрейи, конечно, ума палата. Это же надо было притащить в Стамбул сибирскую собаку, которой положено таскать сани по снегу, и посадить в конуру на вилле в Левенте. Чтобы хаски могла спокойно справить большую нужду, я спустил ее с поводка, и она, побегав немного вокруг дерева, росшего на склоне оврага, присела, прижала уши и стала делать свои дела.
Я отвернулся и посмотрел на геджеконду на другой стороне превратившегося в море грязи оврага. Кто знает, может быть, ночью, когда мы с Нур голышом бегали из гостиной на лестницу, оттуда на кухню и снова в гостиную, оттуда за нами наблюдали? Свет мы не включали, но телевизор работал. Если кто-нибудь заметил нас в его голубом свете, то наверняка провел увлекательную новогоднюю ночь! Впрочем, откуда у бедняков бинокль? К тому же Новый год отмечали только на этой стороне оврага, на холмах по другую сторону это была самая обычная ночь[27].
То ли уловив, что мое внимание привлек противоположный склон, то ли по другой причине, собака побежала вниз. Я даже не мог ее позвать – не знал клички. Нур все время называла ее просто собакой. Собакой Фрейи. Тут до меня вдруг дошла вся серьезность ситуации. Собака Фрейи! Белоснежная, драгоценная хаски Фрейи! Если ее потеряю, плохо мне придется. Я бросился вниз по склону. Земля была покрыта слоем грязной снежной каши. Ботинки вязли в ней. Чтобы не упасть, я хватался за траву. Собака уже давно спустилась на дно оврага и весело виляла хвостом. Когда я тоже оказался внизу, она рванула вверх по другому склону. Я – за ней. Снова пришлось хвататься за траву, пока я не выбрался на первое ровное место. Хаски поджидала меня там с самым безмятежным видом и даже, казалось, улыбалась мне своей розовой пастью, окруженной черной полоской. Она не сопротивлялась, когда я надевал на нее поводок, но едва щелкнул карабин, изо всей силы потащила меня дальше вверх.
Теперь я оказался в квартале геджеконду, который было видно из окон гостиной Фикрета. Домишки, тянувшиеся по обе стороны грязной улицы, все были покрашены в разные цвета: синий, желтый, розовый… Здесь у большинства домов тоже были свои садики, но, в отличие от квартала Фикрета, границы между ними не были четко обозначены. Все было вперемешку: увитые плющом навесы, под которыми летом прячутся от солнца, капустные грядки, пустыри, где гоняли мяч стриженные под ноль мальчишки в резиновых ботах. Ни мальчишки, ни женщины, несшие домой древесный уголь, не обратили на меня особого внимания. Я подумал, что выгляжу так же, как они. Хаски здесь смотрелась большим чужаком, чем я.
Я ведь тоже, по сути, был деревенским парнем. Родился в отцовской деревне на берегу Мраморного моря. Пусть мама была дочерью государственного служащего из Эдирне[28], пусть в среднюю школу и лицей я ходил в Стамбуле – это ничего не меняло. Деревня есть деревня – хоть горная, как у тех людей, что поселились здесь, хоть рыбацкая, как у меня. И они, и я несем в душе горечь утраты, как все, кто живет в городе, но не был в нем рожден.