Последнее дело Гвенди полностью

– Гвенди? – Голос Кэти звучит очень тихо. Скоро он исчезнет совсем. МФ-1 уже отдаляется, сияя в солнечном свете, как драгоценный камушек в пупке Земли. – У вас все в порядке?

– У меня все отлично, – отвечает Гвенди, и так оно и есть.

Так и есть.

Пять часов спустя.

Теперь осталось лишь красное кольцо света от ядерного двигателя микроракеты, которая уносит Гвенди в космическую черноту. Это кольцо напоминает ей прикуриватель на приборной панели старого папиного «шевроле». На приборной панели внутри ее шлема среди дюжины цифровых индикаторов есть и датчик температуры. Снаружи – минус четыреста тридцать пять градусов по Фаренгейту, но внутри скафандра держится комфортная температура семьдесят два градуса[17]. Кислорода осталось семнадцать процентов. Теперь уже недолго. Среди индикаторов в шлеме, конечно, нет датчика скорости, и Гвенди не знает, как быстро она летит. Ощущения движения практически нет. Оглянувшись через плечо (в скафандре это непросто, но все же возможно), она видит точно такую же Землю – голубую, большую, красивую, – однако МФ-1 уже скрылась из виду.

Гвенди снова смотрит вперед, на Млечный Путь. Ей хочется, чтобы самой яркой звездой была Антарес в созвездии Скорпиона, но она совершенно уверена, что это Сириус, который еще называют Собачьей звездой, потому что она входит в созвездие Большого Пса. Это наводит ее на мысли о папиной таксе, Пиппине. Хотя, кажется, таксу зовут чуть иначе.

– Пиппа, – шепчет Гвенди. – Ее зовут Пиппа.

Мозг опять отключается. В голове сгущается туман.

Гвенди смотрит на Сириус, расположенный чуть левее траектории ее полета. От второй звезды направо и прямо до утра, думает она. Откуда это? Из «Гензеля и Гретель», да? Нет, вроде бы нет. Она шарит в тумане, обволакивающем мозги, ищет правильную историю или сказку – и находит. «Питер Пэн».

Кислорода уже пятнадцать процентов. Начинается гонка, что исчерпается раньше: воздух в резервуаре или ее способность к ясному мышлению. Но ей не хочется уходить в полном беспамятстве, не зная, где она… (хотя этого трудно не знать: открытый космос не спутаешь с автобусной остановкой в Касл-Роке) и зачем она здесь. Ей хотелось бы уйти, зная, что все было не зря. Что она справилась со своей главной задачей. Она спасла мир.

– Все миры, – шепчет Гвенди. – Кроме нашего есть еще и другие.

Да, ей не хочется уходить озадаченной и сбитой с толку, ей не хочется дрожать от холода, если нагрев скафандра отключится раньше, чем закончится воздух. (Она смутно припоминает, что Кэрол – если ее так зовут – говорила, что тепло будет держаться дольше, но температура внутри скафандра уже начала падать.) У нее есть другой вариант.

Ее огорчает только одно. В 1984 году, спустя десять лет после того, как Ричард Фаррис дал ей на хранение пульт управления, он вернулся, чтобы его забрать. Они сидели в ее маленькой кухоньке. Ели кофейный торт, запивали его молоком, будто старые друзья (в каком-то смысле они и были старыми друзьями), и мистер Фаррис рассказал Гвенди о ее будущем. Он сказал, что ее примут в школу писательского мастерства в Айове, и ее приняли. Он сказал, что ее первая книга получит премию («Ты захочешь надеть свое самое лучшее платье, когда тебе будут вручать награду»), и так и было. Конечно, не Нобелевскую, но книжная премия газеты «Лос-Анджелес таймс» – это тоже не кот чихнул. Фаррис уверил Гвенди, что у нее есть что сказать миру – и что мир будет слушать. Это пророчество тоже сбылось.

Но загадочный мистер Фаррис в его неизменной маленькой черной шляпе не говорил, что ее жизнь – в основном теплая и уютная – завершится в холодной космической пустоте. Он говорил, что она проживет долгую жизнь. Шестьдесят четыре года – это, конечно, уже не молодость, но еще далеко не старость (хотя в 1984-м такой возраст показался бы Гвенди древним). Фаррис сказал, что она умрет в своей постели, в окружении друзей, а вовсе не в одиночестве в открытом космосе, куда ее уносит крошечная ракета с ядерным двигателем, рассчитанным на семьдесят лет бесперебойной работы, а дальше ракета будет лететь бесконечно уже по инерции.

Ты умрешь в окружении друзей. В прелестной ночной рубашке с синими цветочками по подолу, сказал ей Фаррис. Солнце будет светить в окно, и за миг до того, как закрыть глаза навсегда, ты увидишь в небе стаю птиц, летящих на юг. Последний образ красоты этого мира. Будет больно, но совсем чуть-чуть.

Здесь у нее нет друзей – все друзья остались далеко позади.

Скафандр вместо прелестной ночной рубашки.

И уж точно никаких птиц.