– Еще нет. Не время. Мама раз в два года всегда заказывает мне костюм. Она говорит: «У нас с тобой в семье много несчастий. Но мы не должны показывать, что нам плохо. Мы должны быть подчеркнуто всегда красиво одеты. И держаться так, как будто у нас все хорошо». Она так и приучила меня. И я иначе не мыслю своей жизни.
– Но вы такой наглаженный всегда, вам кто-то помогает?
– Я сам все умею. Я и стираю, и наглаживаю. И дырки могу зачинить.
Мы с ним шли по коробам, был уже вечер. И вдруг к нему подходит какой-то мужчина и говорит:
– Сергей Александрович, завтра зайдите в первый отдел.
– Хорошо.
Мы пошли дальше. Гулин прервал молчание:
– Видите, это первый отдел, они от меня никогда не отстают. То одно, то другое. То надо объяснения, то еще что-нибудь. А все из-за того, что отец мой был врагом народа. Значит, и я – враг народа. Поэтому к секретным документам меня не допускают. Вот вся моя жизнь. Поэтому мама меня и обучила такой обороне. Выглядеть всегда хорошо, и работать хорошо, что я и делаю.
На Чукотке меня заставляли делать репортажи о ремонте горной техники, о бригадах коммунистического труда, о всяких райкомовских заморочках. Всем приходится выполнять какой-то труд, который не по вкусу. Ну что делать? Надо – значит, надо. Рубин считал, что газета не может без этого выходить. Я делала это для Рубина. Так было надо, чтоб газета эта существовала, чтоб ее не закрыли.
Я мало времени проводила в Певеке, все больше была в командировках. Мне говорили:
– Ну что ты носишься по этим командировкам? Зима же. Там сейчас не так много работы.
– Во-первых, интересно. А во-вторых, ну что сидеть на одном месте? Материалы-то нужны разнообразные.
Вначале я вообще боялась, что меня могут отозвать, если я не буду освещать партийную жизнь, горную промышленность и так далее. Поэтому из страха писала много. А потом это уже вошло в привычку. Да и интересно было каждый раз ездить на новое место.
Когда меня вызывали в Магадан к первому секретарю или к Чугуеву, который возглавлял Совнархоз, я без всякого блокнота любые цифры приисков наших – Комсомольского, Валькумея, Красноармейского и других предприятий – не заглядывая в блокнот, говорила. Такая память была. И когда кто-то из них пытался спорить со мной, что не так, я говорила упрямо:
– Звоните.
Они связывались с предприятием, и выяснялось, что в отчетах посылали неверные цифры. Иногда что-то прятали – исправляли. А я говорила верные цифры, сколько дал каждый промприбор.
Я работаю, мотаюсь по всем приискам, мне надо всюду побывать, познакомиться, скоро сезон промывки начнется. Лезу в рудник Валькумей, там олово рудное добывается, тоже очень интересно. Все довольно близко от Певека, но все равно каждый раз машину просить надо. На грузовиках только удавалось доехать. И помогал мне всегда в этом мой райкомовский друг.
Мчусь на Красноармейский. Надо в газету сдать повесть бригадира. Она печаталась с продолжением. И я ездила за ее частями несколько раз, благо это всего 50 километров. Гостиниц нигде не было. Останавливалась у знакомых, учителей или секретарей-машинисток. Мне какую-нибудь раскладушку выдавали, и я там ночевала.
Комсомольский был мой любимый прииск. Я всегда на воскресенье оставалась там. Танцы там очень хорошие были. Но довольно долго нужно было добираться до этого прииска, часто сутки ехать. Едешь в грузовой машине, если где-то застрял, как выберешься? Иногда через три дня поедет еще какая-нибудь машина. Может, тебя вытолкнет. Это кошмар был.
На Чукотке нет дорог. Сопки, распадки между ними – это условно обозначенная дорога. И едет, скажем, одна машина, у нее нет ни рации, ни радиотелефона. Никакой связи. Если ты застрял – ты застрял. Поэтому топилась печка, вделанная прямо в кабину машины, чтобы не замерз водитель, не замерз грузовик. А везли что? Везли еду, везли необходимое оборудование, горное оборудование, которое после ремонта доставлялось обратно. Самое страшное было, когда ты застревал зимой. Застрял грузовик, водитель, бедный, пытается что-то раскопать и надеется, что следом откуда-то появится машина.
Весной ситуация менялась. Тундра мгновенно покрывалась ручьями, речками, речушками, какими-то озерцами. Начиная с весны и все лето весь путь проходил по воде. Однажды мы застряли на дороге так, что вода уже лилась прямо внутрь кабины, почти наполовину покрывала руль. Что делать? Водитель берет меня в охапку, благо я тогда была худая, тоненькая. Идет по пояс в воде. Перетаскивает меня, на кусочек сопки усаживает. И размышляет, сколько дней мы будем здесь сидеть. Запаса продуктов у нас не было. Бутерброд – и все. И сообщить невозможно. Вдруг летит на наше счастье «аннушка» – самолет. Мы начали махать руками, кричать:
– Мы тут застряли!
Он пролетел и не посигналил нам крыльями, что увидел нас. Через два часа, на наше счастье, появились оленьи упряжки. Значит, летчик как-то сообщил, что увидел нас. Оленеводы общими усилиями нашу тяжелую машину выволокли из той ямы, в которую мы провалились, и мы поехали дальше. Мокрые все. Топили печурку. Потихоньку высыхали, пар шел.