Стерн кивает. Он смотрит на Марту, пытаясь понять, не пора ли ему заканчивать. Дочь жестом дает понять, что будет лучше, если он вернется к столу защиты. Она держит в руке распечатку статьи Хартунг. Пара строк в ней отмечена желтым маркером. Стерн, видя это, снова смотрит на дочь в надежде, что сможет уловить ее мысли – семейная телепатия не раз помогала им в зале суда. Еще мгновение, и он понимает, в чем замысел Марты.
Старый адвокат, расправив плечи, внимательно смотрит на свидетельницу. Вероятно, в его позе угадывается некая решимость – краем глаза Стерн видит, как некоторые присяжные распрямляются на своих стульях.
– Итак, несмотря на то что пациенты отказались от своего права на конфиденциальность, вы не стали публиковать их имена, а также имена их врачей?
– Да, не стала.
– В вашей статье говорится, в частности, следующее: «Имена не разглашаются, чтобы защитить право пациентов и членов их семей на конфиденциальность».
– Да, там написано именно так.
– А члены семей пациентов просили вас о неразглашении?
– Никаких требований на этот счет от членов семей я не получала.
– Но зато неразглашения имен от вас потребовал юрист, представляющий их интересы, мистер Неукрисс, так?
– Да.
– А было ли это требование предъявлено вам мистером Неукриссом в ходе вашей первой с ним беседы?
Хартунг отвечает утвердительно.
– И это он вышел на контакт с вами, а не вы с ним, верно?
– Да, это правда.
– И он сказал вам примерно следующее: у меня для вас есть интересная информация, но вы должны согласиться не публиковать имена моих клиентов. Так?
Стерн краем глаза снова улавливает какое-то движение среди троих юристов из Нью-Йорка. Он поворачивает голову, чтобы понять, действительно ли кто-то из них снова осмелится встать. Для «Джорнэл» факт открытого обсуждения вопроса об источниках информации в зале суда, должно быть, вещь настолько возмутительная, что это может стать поводом для увольнения юриста, допустившего подобное безобразие. Сгорбившись, Салливан пытается приблизиться к Мозесу, но тот отгоняет его от себя взмахом руки. Гособвинение уже получило удар, когда всплыла история с отказом семей умерших пациентов от права на конфиденциальность, и прокурор и его люди не хотят усугублять ситуацию, пытаясь утаить от присяжных что-либо еще.
– Да, примерно так и было, – отвечает Хартунг на вопрос Стерна.
– А вы представляете себе, в чем состоит бизнес для адвоката, выступающего от имени истца по гражданскому делу?
– В некоторой степени.
– Вы понимаете, что юристы, защищающие интересы истцов в гражданских делах, обычно получают гонорар по итогам рассмотрения дела, и этот гонорар составляет определенную часть от суммы компенсации, которую получает истец, – где-то между тридцатью и сорока процентами?
– Да, я так это себе и представляла.
– А это значит, что для Неукриссов в этой истории на кону предположительно стояли миллионы долларов.
– Предположительно.
– А понимаете ли вы то, что в случае, если какой-либо другой адвокат убедит клиента подписать договор об оказании юридических услуг с ним, то прежний юрист не получит ничего, особенно если иск к этому моменту еще не подан?
– Да, я, можно сказать, в курсе.
– Соответственно, получается, что, не публикуя имен умерших пациентов, вы тем самым не позволяли другим юристам войти в контакт с их родственниками, чтобы представлять их интересы?
– Мистер Неукрисс не объяснил мне, почему он не хотел, чтобы имена пациентов фигурировали в статье.
– А теперь, мисс Хартунг, я задам вам еще один вопрос. У вас за плечами годы репортерской работы, и вы занимаетесь журналистскими расследованиями. Вам не приходило в голову, что, потребовав от вас неразглашения имен, мистер Неукрисс действовал, руководствуясь своими деловыми интересами?
Свидетельница делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает:
– Да, приходило.
– И все-таки вы в своей статье написали, что имена не разглашаются, чтобы не допустить нарушения правил конфиденциальности?
Стерн по опыту знает, что работники СМИ зачастую очень специфически понимают свой профессиональный долг, но при этом очень не любят, когда их уличают в жульничестве, и с возмущением пытаются отвергать подобные обвинения. Но Джиле Хартунг приходилось сталкиваться и с куда более тяжелой и неприглядной правдой о себе.
– Мне не следовало этого писать, – выдавливает из себя свидетельница.
– Спасибо, – говорит Стерн и возвращается на свое место.
После того как присяжные уходят из зала, Марта коротко, но энергично обнимает отца за плечи.
– Вот это триумф, черт побери, – шепчет она.
Кирил, как обычно, сыплет изысканными комплиментами, но недолго – он почти сразу направляется в небольшую раздевалку, где оставил пальто, причем делает это так быстро, что Стерну приходится чуть ли не бежать за ним. Наконец ему удается ухватить доктора Пафко за рукав и слегка замедлить его шаг.
– На пару слов, Кирил, хорошо?
