– Мисс Хартунг, вы засвидетельствовали, что разговаривали с личными врачами пятерых пациентов, которых лечили препаратом «Джи-Ливиа» и которые внезапно умерли – по всей вероятности, из-за аллергической реакции, вызванной лекарством. Вам известно, что федеральное законодательство запрещает раскрытие подобной информации о пациентах посторонним людям, в частности журналистам?
– Да.
– Получается, что «Уолл-стрит Джорнэл» опубликовала подобную конфиденциальную информацию без согласия пациентов или их родственников?
– Обычно наша редакционная политика состоит в том, чтобы не публиковать конфиденциальные сведения медицинского характера – за исключением тех случаев, когда наши издатели считают, что этого требуют высшие интересы общества.
– А медики, с которыми вы беседовали, располагали согласием на эти разговоры со стороны пациентов или их родственников?
Мозес протестует – на том основании, что ответ на вопрос будет всего лишь изложением домыслов. Сонни его поддерживает.
– Вы предварительно говорили с кем-то из родственников пятерых умерших пациентов? – переформулирует свой вопрос Стерн.
– Нет.
Стерн какое-то время молчит, погрузившись в размышления, а затем задает очередной вопрос:
– То есть, разговаривая с врачами, вы были
Мозес снова протестует, но Сонни его протест отклоняет.
– Да, – отвечает Хартунг.
Стерн снова смотрит на Марту. Та понимает, что ее отец вот-вот нарушит железное правило – никогда нельзя задавать вопрос, ответа на который ты заранее не знаешь. Подумав немного, Марта пожимает плечами. Этим жестом она, видимо, хочет сказать – терять все равно нечего.
– А что лежало в основе этой уверенности?
Салливан и его коллеги обеспокоенно суетятся в первом ряду ложи обвинения, Мозес вяло пытается протестовать, но Сонни моментально отводит его возражения. Если правила конфиденциальности нарушались и сугубо личная, закрытая информация о пациентах была разглашена и стала общедоступной, это может иметь ключевое значение при толковании законов о противодействии инсайдерской торговле.
– У меня были подписанные документы о согласии на разглашение.
В зале возникает напряженная тишина, словно только что через него пронесся разряд молнии. Стерн видит, как Мозес сверлит глазами Хартунг. Совершенно ясно, что ее заявление стало для него полной неожиданностью.
– Эти документы у вас с собой?
Салливан встает и обращается к судье:
– Ваша честь, не могли бы вы выслушать нас?
Сонни чуть сдвигает свое кресло по направлению к Салливану и с грохотом обрушивает деревянный молоток на край стола.
– Мистер Салливан, я обвиняю вас в неуважении к суду. Я уже говорила, что вы не являетесь непосредственным участником этого разбирательства, и просила вас не перебивать выступающих. Более того, мистер Стерн и миссис Стерн ясно изложили свою позицию по поводу того, что имеет отношение к делу, а что не имеет, и я с ними согласилась. Сколько у вас сейчас при себе наличных денег, сэр?
На несколько секунд все словно цепенеют.
– Ваша честь… – пытается объясниться Салливан.
– Сколько?
Салливан сует руку в карман своего шерстяного костюма в мелкую клетку и вынимает оттуда несколько банкнот, аккуратно скрепленных специальной золотой клипсой.
– Четыреста шестьдесят долларов.
– Можете оставить себе тридцать долларов – этого вам хватит, чтобы добраться до аэропорта и купить себе там хот-дог. Остальное отдайте начальнику судебной канцелярии.
Луис, заведующий канцелярией, встает и протягивает руку. Салливан потрясенно смотрит на судью, затем делает шаг вперед и вручает банкноты Луису.
– Вот что, мистер Салливан. Если в дальнейшем возникнут какие-то вопросы, которые суду нужно будет прояснить с представителями мисс Хартунг, я с вами свяжусь. Во всех остальных случаях воздержитесь, пожалуйста, от какого-либо вмешательства в процесс. Мисс Хартунг, вам был задан вопрос – при вас ли документы, позволяющие разглашение конфиденциальной информации, о которых вы сообщили в своих свидетельских показаниях? Правильно ли я понимаю, что они находятся у мистера Салливана?
– Да.
– Мистер Салливан, подойдите сюда и покажите эти документы мистеру Стерну, мистеру Эпплтону и мне.
