– Но, – спохватывается старый адвокат, – в законе по крайней мере есть объяснение этому. На гособвинение во время суда по уголовному делу ложится тяжелое бремя – оно должно неопровержимо доказать, что подсудимый виновен. Защита же, в отличие от обвинения, ничего не должна доказывать. Так гласит закон. И именно по той причине, что на представителей обвинения ложится упомянутый мной тяжкий груз, нам придется предоставить им возможность произнести заключительное слово.
Подозреваю, что вам уже ясно, что Мозесу и мне и раньше доводилось выступать в тех ролях, в которых мы выступаем сегодня: ему – в роли обвинителя, мне – в роли защитника. Так что я могу более или менее точно предсказать, что именно скажет мистер Эпплтон. Сейчас, когда у меня есть возможность обратиться к вам, я постараюсь сделать все возможное, чтобы ему ответить. Но, конечно, федеральный прокурор не давал мне никаких тезисов своего выступления. И если получится так, что он скажет что-то, на что я, по-вашему, не ответил, сделайте следующее. Вернувшись в совещательную комнату, спросите самих себя: а как бы возразил на это Сэнди? Как я уже вам говорил, я верю в ваш разум. Вы умнее меня и вместе сможете найти правильный ответ. Чтобы доказать, что человек виновен в мошенничестве, причем в разнообразном мошенничестве – в обмане с помощью электронной почты, телефонных разговоров, в лжи представителям УКПМ или системы «Медикэйр», – его вина должна быть подкреплена некими «материалами». Это вам может рассказать судья Клонски. Да, это довольно странное слово – «материалы». Оно не из тех, которые большинство людей употребляют каждый день. Его используют разве что в тех случаях, когда говорят о необходимости сшить новые занавески.
Тут в зале раздается сдержанный смех. Смеются, в числе прочих, и три женщины, сидящие в ложе присяжных, причем одна из них, к удивлению Стерна, женщина-бухгалтер.
– Однако, – продолжает адвокат, – когда речь идет о законодательстве и юриспруденции, у этого слова есть специфическое значение. И смысл этого значения, как подтвердит вам судья Клонски, состоит в том, что ложь, к которой якобы прибег подсудимый, специально предназначалась для того, чтобы ввести в заблуждение УКПМ, или была в принципе способна это сделать. Так ли это, то есть является ли ложь, приписываемая подсудимому, «материальной» – это решать вам, а не гособвинению. И это решение вы должны принять, нисколько не сомневаясь в том, что оно является верным. Так что перед вами неизбежно встанет вопрос: материальна ли ложь, приписываемая подсудимому? Другими словами, имел ли реальное практическое значение тот факт, что часть данных о результатах клинических испытаний подделана? Если помните, официальный представитель УКПМ сказала: «Сейчас, зная все то, что нам известно сегодня, и при условии принятия всех необходимых мер предосторожности, я не уверена, что сказала бы, что препарат «Джи-Ливиа» не может быть выпущен на рынок». Можно ли однозначно и безо всяких сомнений считать преступлением то, что, как оказалось по прошествии определенного времени, не имеет значения? Конечно, решать вам. Но это первый момент, указывая на который, я хочу спросить у вас: «Вы в самом деле в этом уверены? Вы действительно уверены, что речь идет о преступлении?»
Стерн умолкает и долго, хмуро смотрит на присяжных. Они слушают и явно размышляют над его словами. Таким образом, предложенные Стернами парадоксальные аргументы сводятся к следующему. Да, Кирил пытался обмануть УКПМ, но по большому счету это не имело никакого практического значения. Да, Кирил не доложил о смертях пациентов, но инструкции, требующие обязательного представления подобных докладов, опять-таки, по сути, бесполезны, поскольку отсутствие докладов фактически никак не повлияло на исход дела, как признала доктор Робб. Двенадцать человек, сидящие в ложе присяжных, судя по всему, с полной серьезностью обдумывают эти вопросы.
Стерн между тем продолжает:
