С другой стороны, тот факт, что Леп не является главным виновным в деле, вовсе не означает, что он такой простак, что ни о чем не догадывался – хотя именно это он будет утверждать, оказавшись на свидетельской кафедре. На этом особенно настаивает Марта. Она уже давно утверждает – хотя и не имеет, по мнению Стерна, достаточных аргументов в пользу этой точки зрения, – что, если бы она и ее отец вдруг получили в свое распоряжение машину времени, они бы легко выяснили следующее. Кирил решил позвонить Венди Хох в приступе паники, а затем все рассказал Лепу после того, как тот вернулся из поездки. Именно в соответствии с такой моделью поведения жили эти двое мужчин в течение десятилетий – Кирил неизменно выступал в роли лидера, берущего на себя ответственность, а Леп неизменно послушно следовал указаниям отца. Так они прожили почти пятьдесят лет, и все эти годы для Лепа не было ничего более важного на свете, чем заслужить одобрение отца. Как не раз язвительно замечала Марта, такой человек, как Кирил, который на протяжении десятилетий демонстрировал своему сыну свою неверность по отношению к близким людям, в частности жене, вряд ли способен внезапно измениться и начать стыдиться собственных дурных поступков.
Интересы Лепа представляют юристы из Чикаго. Они устроили жесткий торг, чтобы добиться для своего клиента иммунитета, который тот в конце концов получил. Стерн не имел возможности поговорить с Лепом, пока тот не даст показания перед большим жюри. После того как он это сделал, его адвокаты согласились на две встречи, на которых, возможно, настоял сам Леп. Но встречи прошли со скрипом, и Леп на них рассказал историю о виновности отца, которую он уже изложил присяжным. Согласно ей, его собственная вина сводилась к минимуму.
Чтобы отбить у Стернов охоту задавать неудобные вопросы и обострять ситуацию, адвокаты Лепа настояли, чтобы отец и дочь – а также сам Леп – приехали в их офис в одном из чикагских небоскребов с видом на озеро. Сидя за длинным столом напротив Лепа и рядом с Мартой в большом конференц-зале с окнами во всю стену, Стерну не удавалось наладить необходимый контакт с сыном Кирила, хотя он и знал его еще с тех пор, как тот был ребенком. Уже в детском возрасте Леп отличался хорошими манерами – что, в общем, неудивительно при такой матери, как Донателла. Он всегда вежливо здоровался с мистером Стерном, смотрел ему в глаза, пожимая руку, и весьма учтиво, хотя порой и довольно коротко, отвечал на его вопросы. Стерн своими глазами видел, как однажды летним вечером, сидя за обеденным столом в загородном клубе, Леп, будучи еще мальчишкой, читал пособие по математике. Лепу в то время, наверное, было лет девять. Стерн тогда решил заглянуть в книгу и воскликнул: «Боже мой!», ничего не поняв в строчках уравнений. Леп ответил ему неопределенной улыбкой, похожей на улыбку Моны Лизы. Тем самым он отнюдь не демонстрировал детскую гордость. Он вроде бы признавал, что Стерн узнал его секрет – а он состоял в том, что математика позволяла ему находиться в некоем убежище, недоступном для большинства других людей. Он словно бы вел дневник, который его родители наверняка никогда не смогли бы прочесть.
Примерно лет через сорок после этого случая Леп, сидевший в конференц-зале офиса его адвокатов, по-прежнему оставался сдержанным и закрытым человеком. Хотя временами для него бывают характерны проявления едкого юмора, Леп настолько же немногословен, насколько Кирил говорлив. За исключением приверженности той же профессии, что и его отец, Леп во всем остальном не похож на своего родителя. Он одевается в вещи из потертого вельвета и джинсовой ткани, хотя его отец – один из немногих знакомых Стерну мужчин, кто комфортно чувствует себя не только в пиджаке и галстуке, но также в смокинге и во фраке. Ростом Леп пошел в материнскую породу – в нем около шести футов и пяти дюймов. Волосы у него темно-русые, начинающие седеть, с обеих сторон лба имеются типичные для большинства мужчин залысины. Его лицо с резкими чертами можно назвать красивым, причем в этой красоте есть что-то славянское. Но в то же время какая-то неуверенность во взгляде наводит на мысль о его внутренней уязвимости – он словно поэт с чувствительной, ранимой душой. Кирил часто с оттенком зависти рассказывает о том, что Леп просто не замечает женщин, которые только что не бросаются на него – особенно часто такое случалось, когда Леп был моложе.
Все, с кем Стерн говорил о Лепе, очень высокого мнения о нем как об ученом. Особенно людей восхищают его способности в бурно развивающейся с помощью компьютерных методик сфере медицинских исследований – той, где создаются цифровые модели различных заболеваний, которые затем пытаются лечить также с применением современных технологий. Стерну это кажется непостижимым, но мысль о создании некоего химического соединения, которое, среди прочего, легло в основу «Джи-Ливиа», пришла Лепу в голову, когда он программировал в Истонском университете суперкомпьютеры, пытаясь заставить их работать как квантовые ЭВМ, которые пока даже не существуют.
