Еще он сказал, что теперь живет по новому адресу, и дважды заставил его повторить, чтобы я точно не забыл. Напрасные опасения. Хотя мы принадлежали к разным поколениям, мне нравилось проводить с ним время: он отлично играл в шахматы, кроме того что был известным историком, а его жена Виола прекрасно готовила. Лучшего завершения для такого лопухнутого денечка придумать было нельзя.
Оставшись в одиночестве, я стал раздумывать, как побороть невезение. Первым делом пойду в газету и добуду денег, потом посижу в кино и, наконец, отправлюсь к Диаконо, но сперва заберу старушку–«альфу». План был настолько простым и убедительным, что я воспрял духом. На улице меня окутал аромат затихающего дождя. Редкие крупные капли разбивались о мостовую, в небе возникали широкие голубые прорехи. Я пошагал по Корсо между мокрых, ослепительно сиявших домов и спустя десять минут вошел в редакцию «Коррьере делло спорт», напевая
Сидевшие за пишущими машинками девчонки в наушниках приветствовали меня удивленными возгласами: обычно я так рано не появлялся, а когда я спросил про Розарио, указали мне на кабину, из которой как раз в эту секунду выходил мой приятель – физиономия у него была темнее диска, который он держал в руке. «Ура», – сказал он, проскользнув мимо. Я не растерялся: работы явно не было, но в долг-то попросить можно. Розарио это тоже было известно – он попытался исчезнуть, нацепив наушники и взявшись набивать текст на машинке. Я сел и уставился на него, наконец он сдался. «Сколько?» – спросил он, засовывая руку в карман. Дал ровно половину запрошенной суммы и принялся читать мне мораль. И долго я собирался продолжать в том же духе? Разве мне неизвестно, что главред устал от моей необязательности? Место в редакции имелось, почему бы его не занять? Да, это он нашел мне работу, поэтому имел право так со мной разговаривать. Розарио был хорошим другом – печальный южанин с вечно недовольной женой. Он оставил родное селение и омываемый синим Ионическим морем мыс, чтобы перебраться в Рим и стать журналистом, а в итоге набивал чужие статейки, предварительно записав их на покрытый воском диск. Идиотизм подобного занятия омрачал последние годы его молодости, но он не сдавался – маленький, смуглый, понурый, но непокоренный.
Я поднял паруса. На улице был настоящий потоп. Потоки воды выливались на обезглавленные статуи на Форуме, на упавшие колонны и на палаццо, на вымощенные камнем площади, на пустующие днем стадионы, на богато украшенные церкви и, как бы дико это ни выглядело, на переполненные фонтаны. Я потомился под козырьком, куда долетали брызги воды и чертыхание прохожих и где искали спасения другие жертвы потопа. Потом, воспользовавшись затишьем, пробираясь бегом вдоль стен, нырнул в расположенный поблизости небольшой кинотеатр. Показывали фильм с Мэрилин Монро – бедняжка, разве можно смириться с ее смертью, – я посмотрел его два раза, жуя соленые семечки и слушая, как над крышами грохочет гром. Выйдя на улицу, я был в нее безумно влюблен и безумно зол на мир: когда умирает твоя любовь – это само по себе печально, а тут еще и дождь.
В вечере было что-то безжалостное. На улицы хлынула толпа, из-за необычной для этого часа толкучки транспорт встал, в еще полном дождевых туч небе с шипением разлетались искры от трамваев. Газетные заголовки пугали оползнями, подтоплениями и опоздавшими поездами. К северу от города река вышла из берегов и залила поля; люди на автобусных остановках молча вглядывались в небо. Я понял с досадой, что ехать за старушкой–«альфой» поздно, пришлось сразу отправиться к Диаконо. Поплелся было пешком, но скоро пришлось спрятаться на входе еще открытого магазина. Транспорт, как по волшебству, исчез, улица опустела. Под шум дождя радио рассказывало вечерние новости. Обещали, что погода изменится, что в нашу часть земного шара скоро придет весна. Тут показалось такси. Я остановил его, объяснил водителю, в какую сторону ехать, и уселся, разглаживая отвороты брючин. Потом откинулся на сиденье и смотрел на город, пока таксометр не сообщил, что я потратил все свои деньги.
Я уже подходил к окруженному сырым, шуршащим садом дому, как поднялся ветер. Только тогда – наверное, услышав запах мокрой земли, – подумал, что следовало бы принести Виоле цветы, но было поздно, да и ноги от голода подкашивались. Поэтому я двинулся дальше и преодолел последнее испытание – лифт, который угрожающе урчал, пока я поднимался. Я вышел на третьем этаже, пригладил волосы и позвонил в звонок. Появилась удивленная Виола. Прежде чем я успел что-то сказать, она издала странный звук и расхохоталась. Наверное, я выглядел, как переживший всемирный потоп.
– Заходи, Лео, – сказала она, дотронувшись до моей руки. – Господи, я так рада тебя видеть! Как ты нас отыскал?
Так и сказала. А еще, войдя в гостиную, я заметил, что Ренцо вскочил – не иначе, он совершенно забыл о своем приглашении.
– Лео! – громко воскликнул он второй раз за день.
