То и дело кто-нибудь поднимал паруса. Когда настал черед Глауко и Серены из компании с пьяцца Навона, я перебрался в их квартиру на Монте-Марио. На гостиницу я больше тратиться не мог, не верилось, что теперь у меня был свой угол, а купив за пятьдесят тысяч лир их дряхленькую «альфа-ромео», я решил, что достиг в жизни важного рубежа. Набив пару чемоданов книжками, я переехал в тот же день, когда они улетали. Уехали они потому, что Серена подписала на два года контракт с театром в Мехико, получив место художника-постановщика, но главное – потому что их брак разваливался, Глауко больше не писал картин. Рим их сломал, и они уезжали – теперь их имена звучали здесь нелепо, зато у них была целая гора чемоданов.
– Мерзкий городишко, – сказал Глауко, выглянув на балкон.
– А мне здесь хорошо.
– Неужели? Ты поэтому всегда пьяный?
– Не всегда, – уточнил я, – но часто. Большая разница.
Я взглянул на расстилавшуюся перед балконом долину. Конца ей не было видно, долину рассекал пополам многоарочный мост, по которому несколько раз в день проползал длинный, тихий, похожий на гусеницу поезд. Слева и справа от моста стояли два монастыря, где на закате звонили колокола, ближайшие дома тонули в зелени на фоне далекого горизонта. Много неба и много света. Потрясающее место.
– Теперь все это твое, – объявил Глауко, указывая на комнату, где мы находились.
Необходимости проводить инвентаризацию не было: старое кресло, книжный шкаф и кровать, которая служила диваном. Другие две комнаты были обставлены не с бóльшим шиком: в основном мебель с Порта-Портезе[3], старая и уютная. Одна комната была почти полностью забита холстами, банками с краской и всем, что обычно нужно художникам.
– Останешься на мели – картины не продавай, – предупредил Глауко, как будто кто-то собирался их покупать. И ушел, заявив, что ему нужно кое с кем попрощаться. С собой не позвал, я догадался, что он отправился к подружке. Все знали, что у него была другая. Крепкий, нагловатый, он просто не мог этим не похваляться. Он знал, что нас с Сереной тянуло друг к другу, но спокойно оставлял нас одних, потому что ничего не опасался.
Серена до сих пор была в спальне, заставленной раскрытыми чемоданами. Наверное, боялась, что они ее проглотят, потому что расхаживала, заламывая руки.
– А Глауко? – спросила она.
Я ответил, что он скоро вернется, и она опять заметалась с трагическим видом. Когда Серена в третий раз прошла мимо, я обвил рукой ее плечи – она с потерянным видом прильнула к моей груди. Я сильнее прижал ее к себе, но она напряглась, и я понял, что это значило «нет», что ей хотелось бы ответить «да», но не теперь, а теперь – «нет», теперь было поздно. До возвращения Глауко мы проговорили о Мексике.
– Ну что, поехали? – сказал он.
Меня удивила прозвучавшая в его голосе грусть. Видимо, прощание с подружкой далось нелегко. Он стоял посреди комнаты c обиженным видом, как мускулистый тяжеловес, только что лишившийся чемпионского титула. Впервые я испытал к нему симпатию.
Я проводил их в аэропорт. На прощание мы расцеловались, потом я вышел на террасу – посмотреть, как они улетят. Поднимаясь по трапу, оба оглянулись, ища меня глазами. Пока они не зашли внутрь, мы махали друг другу. Самолет не сразу тронулся с места, но наконец вырулил на середину взлетно-посадочной полосы, постоял, словно выравнивая дыхание, громко зарычал, помчался и привычным движением взмыл вверх. Он взмывал все выше, посверкивая на солнце, пока не скрылся из виду. Только тогда я ушел.
На обратном пути в город стал вспоминать другие сцены прощания. Как прощался с отцом, как прощался с Сант'Элиа, как это изменило мою жизнь. Ничего не поделать, мы такие, какие есть, не благодаря тем, кого встретили, а благодаря тем, с кем расстались. Вот о чем я раздумывал, спокойно ведя старушку–«альфу». Она была нетороплива и фырчала, как кит, – птицы на деревьях умолкали, словно по небу проплывало темное облако. У старушки был завидный список владельцев, чьи имена могли бы заполнить телефонную книгу захолустного городка, в салоне дурманяще пахло кожей и табаком.
