– Вот зря ты такой одинокий, – вздохнул Фауст на остановке перед самым закатом, пока рылся в остальных своих вещах. – Ну разве мы так договаривались с тобой, а? – он разломил рогалик на две части и сунул половину обратно в мешок. После нехитрого ужина он снова поднялся на ноги – если не останавливаться, то в Пестовке он будет уже к утру. А там и кровать, и блюда повкусней, и хоть какое-то живое общение. Разговаривать с едой и ежами не было уже никакого желания.
Луну он встретил, лёжа прямо в траве.
Сил не было совершенно. Вторая половина кренделя уже давно была съедена, и Фауст немного хищным глазом косился на жаворонка, дремлющего в гнёздышке на земле. От крупной обессиленной дрожи его спасало только покрывало, которым он накрылся сверху. Даже мысленные уговоры о скорой встрече с местным кабаком не могли заглушить укоры совести, говорящие, что рульку-то, в принципе, можно было и забрать с собой, много тяжести она б не добавила.
– Я умру прямо здесь, – пробормотал Фауст, – вот на этот самом месте. Меня обглодают стервятники, и ребята, проезжая обратно этой дорогой, увидят мои голые кости.
Эта мысль его, как ни странно, чуть развеселила. Интересно, а Феликс хоть немного расстроится, или снова будет ворчать? Парни, конечно, погрустят, а потом примутся делить его вещи. Если Марк хороший друг, то он заберёт медальон, чтоб отнести его отцу. Но очень бы, конечно, хотелось, чтоб Корнелия и правда искренне опечалилась.
От мыслей его отвлекли звуки на дороге. Далеко впереди послышались шаги, низкий смех и свист. С каждым словом разговоры становились всё громче. Похоже, в его сторону шла целая толпа.
– А я ж ему так и сказал, значится! – распалялся какой-то мужик. – А он послал меня, вот чесслово, прям взял и…
Фауст вздрогнул и, подхватив свёртки, прополз дальше в высокую траву. Днём он бы с радостью встретился с компанией, но под лунным светом ему почему-то очень не хотелось ни с кем видеться. Приставленная няня учила его в далёком детстве, что ночью по окраинам добрые люди не ходят. И уж тем более – по нежилым степям. Он затушил лучину и лежал, не шевелясь.
– Да втащил бы ему, и дело с концом, – ответил другой голос, повыше и хриплый, – чего кланяться-то?
– Дак я и втащил! – раздался гогот. Шум был всё ближе. – Дак он в управу пошёл, не, ну ты могёшь себе представить, а?
– Найти надобно было его сразу, как вышел, шоб понял всё, – прорычал третий мужик, – их только так и… оппаньки, а это что у нас? – он наклонился к обочине и поднял покрывало. Фауст в ужасе закрыл рукой рот, чтоб не было слышно дыхания. – Ребзя, это ж шерсть фратейская, – настороженно сообщил он. – Походу какой богатей проезжал.
– Не было у нас никого, – рявкнул снова высокий голос. – Никак заграницу князья поехали?
– Или в крайнюю… – задумчиво протянул мужик, держащий покрывало. – Пойдёмте-ка дальше, мож и догоним. А как встретим, побеседуем с ними по душам.
Голоса снова двинулись по дороге, в сторону Осочьей. Как только они стали достаточно тихими, чтобы нельзя было разобрать слов, Фауст выдохнул и выполз на дорогу. Все ноги чесались от муравьиных укусов, и покрывала – действительно, дорогого, хоть и порядком затасканного, – жаль было безмерно. Зато на страхе он готов был бежать до Пестовки хоть вприпрыжку, чтоб поскорей добраться до обжитых мест. Да и своему решению не ложиться он сейчас был благодарен. Что бы эти мужики сделали с одиноким спящим путником?
Мысли о том, что толпа позади могла развернуться и в любой момент пойти обратно, здорово его подбадривали. В моменты, когда ноги уже не хотели шевелиться, Фауст строго напоминал себе, что присесть ему некуда, а всё потому, что далеко за спиной идут негостеприимные хозяева здешних мест; и, ежели хочется присесть, шёл бы ты, мастер, до самой Пестовки без остановок. На уговорах и угрозах самому себе он в итоге прошёл до самого рассвета. И в момент, когда тёплые розовые лучи начали бледнеть, вдали показалась наконец небольшая деревянная дозорная башенка.
– Добрался, – выдохнул Фауст, – добрался! – вид ограды настолько его обрадовал, что дыхание восстановилось, и ноги уже перестали гудеть, как раньше. С каждым шагом деревню было видно всё лучше. Она была куда больше готова к встрече с неприятелем: ограда стояла выше человеческого роста, ворота, право, выдержат небольшой таран, а по краям стояли небольшие крепостные строения: тоже, впрочем, из дерева, и уже порядком побитые.
Дойдя до ворот, он остановился, чтоб перевести дух. Из-за ограды до него донёсся аромат свежих булок, и юноша вновь понял, как же он устал и проголодался. Медлить было нельзя.
– Эй! – он заколотил в ворота. – Эй, отзовитесь!
В воротах открылось маленькое смотровое окошко. Из него высунулось лицо караульного, пожилого уже человека, обросшего и смешливого.
– Никого пускать не велено, – объявил он, – кем будешь-то?
Ох, ну нет же, ну не сейчас!
– Мастер заграничный, – огрызнулся Фауст. Из-за открытого окошка запах выпечки стал ещё ярче, и живот свело судорогой. – Мастер и лекарь.
