Конечно, я должна была отказаться. Не знаю, зачем подвергаю себя еще большей пытке, принимая такое приглашение. К тому же вдруг Райан все-таки возьмет номер у Мэй и захочет поговорить об этом по дороге, а мне придется слушать? Нужно снова начать относиться к нему как к раздражающему заклятому коллеге.
— У тебя все нормально? — спрашивает он, когда мы заезжаем на парковку.
— Да, — отвечаю я, смутившись. — Почему ты спрашиваешь?
— У тебя… ты выглядишь напряженной.
— Ты хотел сказать, что у меня складка, да?
Райан смеется, ставит машину на ручной тормоз и выключает двигатель.
— Серьезно, у тебя все хорошо? Ты очень тихая. Мои родители же тебя не напугали? Я знаю, они могут переборщить.
— Нет! Нет, они чудесные, — говорю я ему искренне. — У тебя замечательная семья.
— Хорошо. Значит, переживаешь насчет статьи?
Я хлопаю глазами.
— А?
— Макс Шёберг.
— О! Да, поэтому. Я переживаю насчет интервью.
— Не нужно, — успокаивает меня Райан, отстегивая ремень и открывая дверь. — Ты веди все сама. Я не стану мешать.
Я откидываюсь на подголовник и на мгновение прикрываю глаза, желая, чтобы в голове и на сердце не было такого беспорядка. А затем заставляю себя включиться в рабочий режим и выпрыгиваю из машины, готовая к беседе с гениальным актером.
К сожалению, мой энтузиазм по поводу интервью оказывается слегка преждевременным — у Макса намечается еще один напряженный съемочный день, и Мэй прикладывает всевозможные усилия, чтобы выкроить для нас время. Мы добираемся до него только во второй половине дня, и к этому моменту он уже измотан и ворчлив. Сидя в своем трейлере в костюме, Макс откидывается в кресле и устраивает руки на подлокотниках. Он с подозрением наблюдает за мной, пока я нажимаю кнопку «Запись» на диктофоне и пролистываю блокнот до чистой страницы.
— Сколько это продлится? — спрашивает он резко, поглядывая на Мэй, задержавшуюся в дверном проеме. Сидящий рядом Райан неловко ерзает.
Но меня не задевает такое поведение. Я сталкиваюсь с ним постоянно.
— Мы не отнимем у вас много времени, — уверенно обещаю я. — Съемочные дни длятся так долго, правда? Но не длиннее, чем во время работы над «Амбициями».
Макс вскидывает брови в приятном удивлении.
— Это было очень давно.
— Вам же тогда приходилось сниматься на протяжении всей ночи… Сколько, три дня подряд?
— Четыре, — поправляет меня он, почесывая подбородок при воспоминании. — Непросто для десятилетнего ребенка.
— Я читала, что вы уснули в ворохе пальто, пока ждали свою сцену.
— После чего на меня сел великий Билл Олин, ныне покойный, — усмехается Макс, и выражение его лица смягчается. — Он был прекрасным актером, но не советую вам становиться стулом для своих кумиров.
— Мудрый совет.
Он тепло мне улыбается.
— Я давно не вспоминал об этом фильме.
— А я недавно его смотрела.
— Да?
— Он все еще очень актуален.
— Мгм, — кивает Макс, — ну, когда это работа такого великого сценариста, как Маргит, она будет откликаться у многих поколений. Тема разбитого сердца, то, каким жестоким может казаться осознание, что после потери близкого человека жизнь продолжается… Мир вокруг нас, возможно, и меняется, но переживания у всех одинаковые. Если вернуться на несколько веков назад, можно увидеть, что искусство и тогда, и сейчас отражает одни и те же эмоции. На самом деле это потрясающе, как мало изменились люди. Все мы связаны.
— Эта тема раскрывается и в «Голубых огнях», да? Связь прошлого и настоящего.
— Да, думаю, вы правы. Но, опять же, сильная сторона этого сериала — сценарий. Сюжетом движет расследование, но вокруг него раскрываются и другие захватывающие линии: семьи, пострадавшие от убийств, их горе и отчаянный поиск ответов, запутанные отношения и более длительные последствия каждого отдельного решения. Мне кажется, очень многие проекты сейчас в основном строятся на компьютерной графике и спецэффектах. И некоторые из них по-настоящему хороши, но, если честно, зрителям по-прежнему нравятся истории, в центре которых обычные люди.
Я поднимаю взгляд, продолжая делать заметки.
— Значит, для вас очень важен сценарий?
— Невероятно. Я имею возможность выбирать проекты, в которых хотел бы поучаствовать, и принимаю только те роли, где меня зацепил сценарий. Это самая суть.
— А что насчет вашего собственного сценария?
Макс смотрит на меня с подозрением.
— Моего собственного сценария?
— Мне просто любопытно, не возникает ли у вас желания написать что-нибудь самому. Вы как-то упомянули, что размышляли об этом.
Он слегка улыбается.
— А вы изучили вопрос. Не помню, чтобы недавно обсуждал это с прессой.
— Я запоминаю то, что меня интересует. Вы как-то сказали об этом в интервью для «Джи Кью».
— Правда? Что ж, тогда должен признать, что не просто размышлял об этом. Сейчас я пишу сценарий драмы, действия которой разворачиваются в Стокгольме.
— И я могу упомянуть это в статье? — с восторгом спрашиваю я.
— Да, хотя реакция меня пугает.
Его признание вызывает у меня удивление.
