Показалось, она дремала…
Выпутала котенка из волос, и, оставив его лежать на кровати, медленно поднялась, по-прежнему ощущая слабость во всем теле.
Каково было ее удивление, когда в глазной линзе она увидела Фому.
Руки задрожали. На миг растерявшись, сомневаясь, стоит ли его впускать, все же отворила дверь навстречу.
Парень скользнул глазами по ее лицу и молча вошел, сутулясь больше обычного.
Она отступила немного назад, словно боялась его.
Он постоял, хмуро разглядывая пол, затем в упор посмотрел на нее и спросил:
— Зачем ты это сделала?
У Валерии вырвался вдох и на глаза мгновенно навернулись слезы.
Фома непонимающе смотрел на нее, начиная хмуриться еще больше.
— Хорошо, — кивнула она. — Я расскажу. И может быть, ты меня поймешь когда-нибудь…
Затем пошла в свою комнату, он молча последовал за ней.
Какое-то время она набиралась решимости, стоя к нему вполоборота, прислонившись к стене. Он сел в кресло напротив.
Наконец, утерев слезы, она заговорила:
— Веришь ты мне или нет, но это ровным счетом ничего не меняет. Я из другого времени, Фома. Из другой жизни… Ты напоминаешь мне моего сына! Он такой же красивый и целеустремленный юноша…
На этих словах сердце словно пронзило спицей, и она невольно задохнулась. И все же смогла подавить новый, удушающий прилив рыданий.
— Я никогда… никогда не была с ним близка, как с тобой… — Голос все равно дрожал, она с трудом могла говорить, глотая слезы. — Мне страшно подумать, что я не знаю даже имя его девушки. Какое его любимое блюдо… Как часто он влюблялся и страдал. Почему решил стать именно футболистом, а не рок-звездой… И моя дочь! Моя сластена! До чего же она ненавидит меня, считая полной дурой и стервой с отмороженным сердцем. И разве я этого не заслужила? Откуда им было знать, как сильно я их люблю! Я сама никогда не знала этого. Не понимала, что они в действительности значат для меня… Я думала, что это они неблагодарные. Но это я, именно я была неблагодарна им за то, что они есть у меня! А потом… Я проснулась 15-летней девочкой, какой была когда-то, только память моя сохранила все подробности моей жизни… будущей жизни! Которой только предстоит случиться. Или уже нет. Я теперь ничего не знаю…
Он смотрел на нее, не моргая, чуть наклонив голову.
— Я знаю, ты мне не веришь. — Валерия вытерла слезы рукавом. — Я бы сама себе не поверила. Но ты хотел правды — вот она, какая есть. Можешь делать с ней, что пожелаешь. Считай меня шизофреником, дело твое. Это ничего не изменит. Я была бы сейчас мертва, а не здесь… Мой последний шанс спасти собственную шкуру и снова увидеть своих детей — это спасти Глеба. Если мне удастся сохранить его жизнь, я сохраню, быть может, и собственную. А я очень, очень хочу вернуться, пусть даже это будет только миг. Лишь бы они снова были — Женька и Ленка! И Андрей! Это все, чего я хочу!
Никогда Фома еще не выглядел таким задумчивым, таким серьезным. И в то же время, невозможно было прочесть по его лицу, верит ли он ей. Скорее всего, нет.
Он медленно поднялся, не проронив ни звука, взял свою сумку, перебросил ее через плече, и ни разу не посмотрев больше в сторону Валерии, ушел.
Ей почему-то сделалось невыносимо больно от этого. Похоже, все хорошие люди, которые верили в нее, рано или поздно должны ее оставить. Она ужасный человек! Она заслужила свои страдания!
И будто прорвала большая плотина. Лера не помнила, когда еще она плакала так долго, так надрывно и обреченно. Она обессилено повалилась на пол и оплакивала все, что имела прекрасного и все, что разрушила в своей жизни. Она оплакивала свою неспособность что-то изменить.
Она оплакивала и тот факт, что даже получив второй шанс — ни за что и никогда не сумеет исполнить свой долг перед судьбой.
Она оплакивала себя…
Так часто бывает именно в эту пору, весной. Долгожданное солнце — рьяное, игривое, несдержанное — внезапно куда-то пропадает — и все резко меняется под куполом неба.
Преображается картина дня, а с тем и любое настроение.
Слишком неуверенными казались зелено-белые мазки на цветущих деревьях, земля потемнела, пространство затянула старая грязная драпировка.
Для Валерии это выглядело не просто переменой погоды. А грозным напоминанием беспощадного конца.
Но она не могла, а точнее — не умела сдаваться. Что бы там не происходило в целом мире, даже если мир рухнул, даже если собственные силы и дух покидали ее.
Она не замечала того времени, что проводила в школе. Она машинально вставала поутру, умывалась, чистила зубы, перебрасывалась несколькими фразами с мамой, делая вид, что завтракает. Затем шла на уроки, честно отсиживая их. На переменах стояла где-то в углу, отвернувшись в окно, вяло реагируя на болтовню Нади, никого и ничего не замечая вокруг.
Потом, подхватив тяжелую сумку, упрямо следовала одним и тем же маршрутом — к гаражу Фомы, где не могла застать его уже два дня к ряду. В школе она его также не встречала.
