Мы с тобой почти никогда не разговаривали. Ты вроде как и не вмешивался в мои дела, разве это плохо? Только… мне всегда казалось… что я безразлична тебе. Понимаешь? И ведь я тоже не особо-то интересовалась твоими делами…
С мамой все наоборот. Ей никогда не нравилась мода. Сперва она поощряла меня, потому что ребенок нигде не шлялся по улицам, сидел дома и возился с выкройками. Потом я самостоятельно, без какой-либо помощи, поступила в институт. Это ей тоже пришлось по нраву. Да, я помню, я была очень целеустремленной, ну просто броненосец «Потемкин». — Лера грустно улыбнулась, вытирая лицо кончиками пальцев. — Но сам мой выбор ей никогда не нравился. Это я вспомнила вчера. Она хотела, чтобы я была бухгалтером… Ну а ты… что думал об этом ты?…
Мне так важно было вырваться отсюда поскорее! Как если бы я была совершенное, отдельное от вас существо. Я всегда очень хорошо понимала, чего хочу. А моя Ленка? Разве она не такая же? Вчера я говорила с мамой, и вдруг поняла, что сделала бы тоже самое, что и Ленка, если бы мама не разрешила мне поступать, как я сама хочу. Я бы сбежала! Клянусь! Но четыре дня назад готова была убить свою дочь за ее поступок…
Вот чертовка… Ее поддержат и брат, и отец, и молодой человек… Кто угодно! Но не я. Потому я и за бортом. Заслужила…
Но все равно, все равно не понимаю, почему я здесь?.. Ведь косячить я стала гораздо позже, это вперед лет на десять меня закинуть надо… Но те, у кого я спрашивала, не отвечают!
Я была обычным ребенком, ты помнишь? Послушным, беззлобным… Школу закончила почти с отличием. Скандалов никаких за мной не водилось. Это все потом, потом… Мир, в котором я творила красоту, сделал меня грубой и жестокой, атрофировал все нежные чувства. Вот такой парадокс, представляешь?
Но сейчас… Почему именно сейчас? Неужели я настолько глупа, что не способна этого понять?
Неужели из-за моды? Я должна отказаться от нее? Стать бухгалтером? Как раз заканчиваю восьмой класс, это значит, могу сразу же идти в любой ВУЗ, и уже через четыре года брать такую же сумку, что у мамы — и идти работать… Какой кошмар! Я никогда не соглашусь на такое! Лучше прожить сорок лет, но заниматься своим делом, чем восемьдесят — как полное ничтожество, ненавидя и презирая каждый прожитый день! Мне было адски сложно, но это была МОЯ жизнь! Я не могу без этого… Как ты не можешь без своей армии…
Она молчала какое-то время, потом снова украдкой взглянула на отца.
— Я определенно должна что-то сказать тебе. Что-то вроде: «Держись, все еще только впереди! Не смей сдаваться, не вешай нос!» Или: «Напиши книгу, ведь у тебя такой грандиозный опыт в жизни! А теперь еще и полно времени для этого!» Но… Это было бы ложью. Я не могу лицемерить с тобой. Я сама столько раз была на грани, столько раз подходила к опасному краю… Но все выпутывалась, выкручивалась, выкарабкивалась, как хренов Коперфилд! Но лишь дергалась в петле, и она все сильнее затягивалась… А я этого не замечала.
Нужно было отступить, оглядеться. Рассмотреть перспективу. И тогда продолжить! Ведь ты не сможешь разбежаться, если не отступишь назад, ты не подпрыгнешь, если не присядешь…
Но черта с два я умею отступать! Понимаешь? Понимаешь, почему я не могу сказать тебе такого? Не могу сказать: «Поднимайся, пап, и пойди докажи им всем, что ты крепкий! Здоровый! Сильный!» Ведь все это не так… не так, черт возьми! И что толку обманывать себя?
Я обманывала себя слишком долго. Достаточно для того, чтобы проиграть все, и даже больше, намного больше! Я проиграла даже собственную жизнь! Даже смерть свою проиграла…
И что я могу тебе предложить… кроме этой жалкой пиццы? Кроме себя… уже далеко не той, какую ты помнишь…
Я не хочу, чтобы ты умирал, пап! Но что бы я тебе ни говорила, мы все равно в конечном счете все проиграем! Ведь я же проиграла… проиграла… А Валерия Черноус, поверь, была сильным игроком. Генералом! В войне, в которой все равно нет победителей. Потому что ни в одной войне нет победителей! Неужели ты этого не знаешь? Так зачем же изводишь себя? Во имя чего? Сидишь тут и ждешь, пока сердце твое перестанет биться… О, Боже… Пап…
Она долго не могла говорить от слез. Но потом, как будто что-то поняла, подняла голову, взглянула на него и судорожно вздохнула:
— А, может… я здесь из-за тебя?
Только тиканье часов.
— Но нет… — ответила она, качая головой. — Я не тот человек, что может помочь… Я настоящая заблудшая овца. Я антипример! Я плачу сейчас только потому, что никто не видит. Всю жизнь я думала, что побеждает тот, кто не плачет! И посмотри на меня. Пусть бы лучше все знали и видели, что мне бывает больно. Что я бываю растеряна и не знаю, как поступить. Пусть бы конкуренты наслаждались моими слезами… чем сидеть здесь и оправдываться перед собой… Чем же может помочь тебе этот механичный робот?
Еще какое-то время она сидел тихо, пока слезы ее, наконец, не иссякли. Потом вытерла лицо, подошла к отцу и, едва касаясь, поправила покрывало на его груди. Затем вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.
