Арапах сделал выразительный жест и, сощурившись, поглядел на Майлса так, что агент почувствовал себя дураком. Индейцы умели распознавать любое племя по мельчайшим деталям, которые выпадали из внимания белого человека.
Затем в комнату вошла тётушка Люси с тарелкой сахарного печенья и кувшином холодного лимонада. Она поставила всё это на конторку. Индеец, сжав руки, просительно посмотрел на Майлса. Агент кивнул головой, и Джимми торопливо начал набивать рот печеньем.
– Вкусно, Джимми Медведь? – улыбнулась тётушка Люси.
Индеец закивал, не переставая жевать. Он пренебрёг лимонадом, но быстро расправлялся с печеньем, пока тарелка не опустела.
– Не хочешь ли теперь выпить этого вкусного, холодного лимонаду? – спросила тётушка Люси.
Покачав головой, он встал и направился к двери. Майлс сказал:
– Всё. Можешь идти.
И когда Арапах ушёл, он спросил:
– Люси, почему ты каждый раз кормишь их?
– Ну… потому, что они ждут этого.
– Пусть не ждут, пусть не думают, что всякий раз будут наедаться здесь печеньем! Распределяя им пайки, я стараюсь быть честным и справедливым.
– Ну прости, Джон, – извинилась тётушка Люси.
– Ладно, ладно… – рассеянно кивнул он, играя карандашом и рисуя маленькие кружки на лежавшей перед ним бумаге. – Ты не знаешь, где Сегер?
– Вероятно, в конюшне.
Взяв шляпу, Майлс вышел из дому. Он медленно шагал к конюшне. Вчерашняя дурнота – неприятное предостережение. Если он свалится от приступа лихорадки, агентство поплывёт по воле волн, как корабль без руля.
Он увидел Сегера, с удобством расположившегося в тени конюшни и чинившего порвавшуюся сбрую. И Майлс позавидовал несокрушимой силе и здоровью этого загорелого, крепко сбитого человека. Сегер взглянул на подходившего Майлса, кивнул ему, но своего дела не бросил.
Пока Майлс рассказывал о сообщении Джимми Медведя, Сегер продолжал усердно сшивать кожаные постромки.
Когда Майлс смолк, Сегер мягко сказал:
– Ну, три человека – это не Бог весть что…
– Если трое могут уехать безнаказанно, то может и всё племя.
– Да ведь ещё не уехало, – возразил Сегер.
– Сегодня же об этом будет знать всё агентство, – заметил Майлс.
– Это зависит от вас. Вы можете сказать, что разрешили им уехать.
– Тогда они все будут просить разрешения, – уныло сказал Майлс. – Каждый живущий на Территории индеец захочет вернуться к себе на родину.
– Я бы голову оторвал этому Арапаху! Я научил бы его держать язык за зубами! – вскричал Сегер.
– Теперь уже поздно, – сказал Майлс, – если бы я даже и одобрял такие способы. Лучше запрягите шарабан.
– Поедете в форт?
Майлс не ответил. Он снова позавидовал непринуждённой позе Сегера, сидевшего среди пыли. «В этой безответственности и состоит разница между подчинённым и начальником», – подумал Майлс.
Правя шарабаном, катившимся по дороге к форту, Майлс, глава агентства, испытывал чувство растерянности, тревоги, усталости. Он был в чёрном сюртуке и чёрном котелке и предчувствовал, что солдаты, одетые в красивую и удобную кавалерийскую форму, будут, как обычно, насмехаться над ним. Его раздражало, что форт Рино и его гарнизон находятся в такой близости от Дарлингтона и служат ему вечным напоминанием, что ни он сам, ни остальные работники агентства совершенно не умеют держать индейцев в руках. Вместе с тем сколько раз, особенно по ночам, пробудившись от тревожного сна, он с благодарностью вспоминал о том, что вооружённые силы США находятся совсем рядом!
Однако он не мог сочетать мир, поддерживаемый штыком, с учением о мире на земле того, кому он некогда решил посвятить свою жизнь. Ему казалось, что если подходить к людям с распростёртыми объятиями, то штыки не нужны. Давайте с любовью, служите с любовью – и вам ответит тем же даже дикарь, стоящий на самой низкой ступени развития. Но зачем всё это? У него не было истинной веры в своё дело, даже такой, какая была у Люси, в простоте души считавшей, что своим печеньем она служит той же идее.
Майлс вспомнил, как однажды застал Сегера избивающим шайенского мальчугана. Удержав уже занесённую для нового удара руку Сегера, он воскликнул:
– Джон, если мы идём к ним стиснув кулаки и с ненавистью в сердце, как они могут отнестись к нам с любовью! – Выражение лица Сегера не изменилось, хотя в глазах и промелькнуло что-то вроде презрения.
– Агент Майлс, – сказал он, – этот маленький негодяй хотел пырнуть меня ножом, так что вы лучше уходите и дайте мне рассчитаться с ним. Уж он полюбит меня, когда поймёт, кто его господин.
Это воспоминание расстроило Майлса, но вместе с тем и укрепило его решение быть на этот раз твёрдым. В такой зной трудно любить ближних. Пусть индейцы подчинятся закону, а тогда он покажет им, как умеет заботиться об их благополучии. У него опять разболелась голова, воротничок и рубашка промокли от пота. А тут ещё эта пыль, поднятая копытами лошадей и оседающая на его чёрном костюме!
Он въехал в форт через бревенчатые ворота, мимо часового, который, вытянувшись, отдал ему честь.
