Вовсе не свежа была у него голова, но теперь-то с поразительной ясностью представился ему единственный из мыслимых пробелов, который мог возникнуть в умозаключениях, утверждавших железное алиби. Все было учтено: и «гастроном», куда забегал Подгородецкий за пивом, и пиво это, которым угощалась мамаша Кореневой, и даже то, что Коренева ни разу не взглянула на часы — ни при встрече с Подгородецкими, ни позже, когда сидели они у нее, смотрели телевизор. Это не имело значения — глядела на часы она или не глядела: время было установлено по телевизионной программе. И только в одном был пробел: какую программу передавали тогда на город — первую или вторую? Это был даже не пробел, а микроскопическая шероховатость в гладкости аргументов, именуемых алиби. И как только шероховатость эта стала осязаемой, Кручинин не мог уже думать ни о чем другом, кроме нее. К девяти он поехал на телевидение.
Запоздалые догадки не делают чести мудрецу, однако же они дают ему проблеск надежды, бесповоротно, казалось бы, утраченной.
Кручинину проблеск этот не обещал ничего, кроме новых осложнений, и тем не менее для него, Кручинина, он был желанным.
И тот проблеск, совсем другой, тоже был желанным для него, а не позорным, потому что в то утро жил он добрыми надеждами, а не оглядками на свой горький опыт.
Девушка из телестудии, отвечавшая на его запрос две недели назад, опять покопалась в архиве. Ей редко случалось сталкиваться с работниками следственных органов, и она робела перед Кручининым, пытаясь внушить ему, что с ее стороны ошибки произойти не могло.
— Ошибка с моей стороны, — сказал он. — Вопрос поставлен был неправильно.
Он упустил тогда из виду эти самые каналы. Не о том нужно было спрашивать, ч т о передавалось вечером девятнадцатого декабря между восьмью и девятью, а когда транслировалось цирковое представление из Москвы. Вопрос был задан односторонне, и такой же односторонний получен ответ. За что же винить телестудию? Не за что.
Вот, удостоверьтесь, сказала девушка. Черным по белому. Он вспомнил ночное такси и ночной поезд. Позор — спасаться бегством, подумал он, идти навстречу осложнениям — не позор.
Черным по белому: с девятнадцати тридцати до двадцати одного ноль-ноль четвертый канал в тот вечер не работал, а трансляция из Москвы велась по шестому каналу.
Чудеса техники, подумал Кручинин, черная магия, шарлатанство, депутат называется, активистка, ударница, ложь под диктовку Подгородецкого, добросердечие навыворот, выручка наизнанку, не могли они смотреть телевизор, не было вообще передачи.
Но смотрели же, сидели же, четверо взрослых и двое детей. Цирк из Москвы. Такое придумать?
— А после девяти? — спросил Кручинин.
После девяти? Поглядим. Вот, удостоверьтесь, сказала девушка, цирк из Москвы, по четвертому каналу, в записи.
— Чудеса техники! — воскликнул Кручинин.
Нет, почему же, деликатно возразила девушка, это уже давно, видеопленка, не новость.
— Не новость, — согласился Кручинин, имея в виду, однако, не пленку, а ложные алиби.
Коренева не солгала, все это было, о чем она рассказывала и под чем подписывалась, но было не в восемь, а в девять, в начале десятого — часом позже. Час этот никакой важности для нее не представлял, зато для Подгородецкого, надо было полагать, представлял особую важность.
Если что-нибудь и происходило в нашей респектабельной семейке, мои домашние умели изобразить это так, будто ровно ничего не произошло.
По-прежнему, окликая меня из ванной комнаты, Линка заказывала мне глазунью или болтушку, а З. Н. давала практические советы, перемежая их директивными указаниями и широкими обобщениями.
В ходе беглой и, я бы даже сказал, молниеносной инспекции, которой внезапно подвергся мой личный гардероб, вскрыты были существенные недостатки, отнесенные, впрочем, на Линкин счет. Мы с Линкой стояли, как проштрафившиеся солдаты перед генералом, а З. Н. отчитывала нас за пристрастие к стандарту.
Я так и не понял, благом ли считать синтетику для человечества, или же она уродливо унифицирует человеческую личность, но З. Н. сама запуталась в своей оригинальной концепции, высказанной, по обыкновению, экспромтом, и, не доведя ее до конца, перескочила на мрачные прогнозы, из которых следовало, что в недалеком будущем рационалисты, подобные нам с Линкой, попытаются даже ее величеству природе подыскать синтетические заменители.
— Дети мои, так дальше продолжаться не может! — произнесла она с пафосом. — Вы варварски игнорируете природу! Вы потеряли с ней всякую органическую связь! Я боготворю альпинизм, хотя самой приобщиться к этому божественному спорту не довелось. Займитесь хотя бы туризмом! Вы хуже стариков, Димочка. Вы удивительно тяжелы на подъем.
Плановые посещения Д. В. были заменены туризмом, — я справедливо отнес это к явлениям безусловно прогрессивным.
Что же касается прорех в моем обмундировании, то тут ответ держала Линка, полностью осознавшая высокую меру ответственности, возложенной на нее нашим супружеством.
Словом, домашние мои были редкостно миролюбивы.
