Такси на стоянке не было, он сел в автобус, опять за оградой сквера замелькали белые цветы, она спросила у него, чем он живет, а все живут жизнью, и незачем спрашивать, и незачем было Подгородецкому врать. Что-то у нас начинается, сказала она — сама, первая, он не решался, она решилась: невероятно, какой-то берег, какая-то развязка, какой-то позор. Держалось бы алиби на этом «Янтаре», а то ведь нет: выпили, закусили, между семью и восьмью, и около восьми встретились с Кореневой, и в восемь вышел Ехичев из подъезда, и только без четверти девять подобрали его дружинники.
Бессмысленное вранье, подумал Кручинин, позор, ты один, я одна — вот и весь прецедент, мы можем попробовать, обмануть кого-то, но кого же обманывать, самих себя, что ли, а встреча с Кореневой — не вранье. Нет, не вранье, подумал он, и телевизор в ее квартире, и пиво, которым угощалась бабуся, и цирковое представление, которое транслировалось из Москвы, — нет, не вранье. Это же зафиксировано, подумал он, подтверждено свидетельскими показаниями, справкой телестудии: с восьми до девяти! В то время, когда совершалось преступление, Подгородецкий с женой и сыном сидел у Кореневой, пил пиво и смотрел телевизор. Какого же черта понадобилось ему приплетать «Янтарь»? Где-то вдали, километров, пожалуй, за двадцать от города, стучали, стучали колеса. Ладно, подумал Кручинин, разберемся.
Отпирая дверь ключиком, привычно нащупывая выключатель, он вновь ощутил в себе ликующую пустоту — так устал.
Непременно нужно было с этим и заснуть, но не спалось — ликующая пустота не давала. Пусто, легко, и ночь особенная, подумал он, а почему-то не спится. Он встал, пошел на кухню, посмотрел, не завалялась ли какая таблетка в буфете. Нембутал, например. Он знал, что нет у него нембутала и не было никогда, не пользовался он таблетками, но ликующая пустота заставляла его не спать, а бродить по квартире. Ладно, сказал он себе, разберусь.
Только он лег, как вокзальные фонари засветились за окном, он очнулся: не утро ли? Увы, до утра было еще далеко. Не мой идеал, Боб. Перемешалось то и другое, он спал и не спал, Аля, алиби, все мешало ему заснуть, а когда засыпал — мешало проснуться. Во сне казалось: вот оно, решение, вот она, отгадка, — только бы проснуться, но он просыпался невпопад — слишком рано или слишком поздно, а потом, засыпая опять, силился проснуться и не мог. Какая-то комната была, чужая, с телевизором, и не с телевизором, а с новогодней елкой, и не комната, а цирковая арена, Подгородецкий, во фраке и цилиндре, раскланивался перед публикой, снимал цилиндр, вытаскивал оттуда зубчатые колесики от электробритвы, и вовсе это был не цирк, а вокзал, поезд, вагоны и Жанна у вагона, и вовсе не Жанна, не вокзал, не цирк, а та же чужая комната, телевизор, Аля почему-то и Подгородецкий — в гостях у Кореневой. Тут-то и просверкнула догадка: вот кого нужно было вызвать, допросить — Подгородецкую, и нужно непременно проснуться, чтобы не забыть это, и опять он проснулся не вовремя, слишком рано или слишком поздно — догадка померкла: не было уже ее, Подгородецкой, в живых.
Он лежал на спине, с открытыми глазами, заломив руки за шею, и мучительно соображал: промах? просчет? Светили вокзальные фонари, по-прежнему было далеко до утра. Он лежал и как бы перелистывал дело, которое знал назубок. Никакого промаха не было, никакого просчета. Тогда, две недели назад, в свидетельстве Подгородецкой он не нуждался. Тогда, две недели назад, показания мужа ее и Кореневой полностью сошлись. Версию, выстроенную на песке, доконала справка телестудии, — к чему после этого Подгородецкая? Зачем было ее вызывать? Не было никакой ошибки и быть не могло, а если и была…
Он лежал и думал: если была, то не в этом. В чем-то другом. Что-то скрытое ускользнуло от внимания, какая-то невидимая шестеренка, какое-то зубчатое колесико — в цилиндре циркового фокусника, в чужой комнате, у новогодней елки, на перроне ночного вокзала, черным по белому, цветочные хлопья в кустах, Аля и Жанна — почему-то в одном лице. Обман, позор? Да нет же! Человек живет жизнью, и незачем спрашивать, и незачем врать: алиби, железное, а Коренева-то при чем? Какой-то изъян был в ее телевизоре, Подгородецкий обещался наладить. Уже не под утро, а утром забрезжило это, навязчивое: телевизор пятиканальный, второй программы не принимает.
Чушь, подумал он и в темноте нащупал будильник. Темно было, темнее, чем ночью: это значит — погасли вокзальные огни. Тоже чушь. При чем тут вокзал? При чем тут Коренева? Наступило утро — начало восьмого; теперь-то он окончательно проснулся, нажал кнопку будильника, вскочил. Он всегда вскакивал, чтобы не залеживаться и, чего доброго, не задремать.
