— Билет на поезд есть? — спросил. — Сядешь в поезд, копайся сколько влезет. Если даже Подгородецкие были дома и вышли из дому, это ничего не меняет. Ехичев подобран дружинниками в двадцать сорок пять, а Коренева встретила Подгородецких в девятнадцать пятьдесят Промежуток! Целый час! Не мог он столько пролежать незамеченным: дружинники-то патрулировали. И раньше половины девятого ранение получить тоже не мог. Там все абсолютно сходится, — кивнул Кручинин на протоколы. — И показания Подгородецкого, и показание Кореневой. Были в «Янтаре», выпили, с пивом тоже все верно. Нет, Аля, тут — как в аптеке!
— А в «Янтаре» точно были? — спросила она.
— Для нас важна хронология событий, — постарался он терпеливо разъяснить ей. — А где Подгородецкие распили четвертушку — в «Янтаре», в какой-нибудь «Березке» или даже у себя на кухне — роли не играет.
Она промолчала, сгребла выпавшие из папки листы, кое-как запихнула их обратно, а он, перегнувшись через стол, взял у нее папку, подровнял их, расправил загнутые углышки, разгладил картонную корочку, спросил:
— Поезд в котором? Так поздно? Поступило предложение… — сказал он, радуясь своей храбрости. — Телефона у тебя нет, закажу такси, заеду…
Храбрился он долго — с воскресенья, а уже был вторник.
— Я, Боб, налегке, — удивилась она. — Смотри, оперативная служба засечет, будет тогда смеху.
— Глупый смех, — сказал он храбро. — Нездоровый. Вызываю огонь на себя.
Никакого огня на себя не вызывал он, — теперь они работали вместе, а время для инструктажа старший следственной группы волен выкраивать по собственному усмотрению. Он застраховал себя от всякого смеха — и от глупого, и от нездорового; она сказала ему, куда подъехать, а уходя, не улыбнулась даже — вздохнула:
— Боб, ты рыцарь!
День был длинный, вечер — еще длиннее; были уже когда-то, в студенческие годы, такие дни и вечера, тянувшиеся бесконечно, но тогда он с нетерпением ждал чего-то, а нынче, пожалуй, ничего не ждал, потому что слишком грустно сказала она: «Боб, ты рыцарь!» И все-таки вечер был длинный.
Когда она открыла дверцу «Волги», он вспомнил майскую ночь, сирень, незнакомку из судебно-медицинской экспертизы — на тротуаре, с портфелем, но это было так давно, что даже студенческие годы показались ему ближе.
Тогда тоже звучно хлопнула дверца. Очень давно. А он — совсем недавно, в воскресенье, — собирался еще принимать какие-то срочные меры, будто бы что-то грозило ему. Какие меры? Вздор.
— Подвинься, Боб, — сказала она. — Смотри как расселся. — И поздоровалась с шофером. — Пожалуйста, на вокзал.
Она была сумрачна, он не привык видеть ее такой.
— Что-нибудь неладно дома? — спросил он, тревожась за нее.
— Без перемен, — отвернулась она к окошку.
— Если нужно чем-то помочь, — сказал он, — ты но стесняйся.
— О чем ты! Мой батя еще герой.
Возможно, некстати эта командировка, не то настроение, мало ли что.
— Думаю, дня за три управишься, — словно бы успокоил он ее.
Она ничего не сказала, потерла варежкой стекло:
— Где мы едем?
С проспекта свернули на бульвар; хлопья снега, застрявшие в кустах, были как белые цветы.
— Чем ты живешь, Боб? — спросила она вдруг.
Он покосился на шофера.
— Трудный вопрос.
— Разве? — удивилась она. — Что же тут трудного?
— Работаю, — сказал он.
Она помолчала, и так, молча, проехали они бульвар, и уже завиднелась вокзальная башня с часами.
— Ты думаешь, Боб, — сказала Шабанова, — если человек капитально отдается работе и, кроме работы, не признает ничего — это положительный тип? Мы когда-то по наивности считали: да! Нет, Боб, это, элементарно говоря, неполноценная личность. Будет, конечно, тянуть за семерых, и такие нужны, пока мы еще не в будущем, и ценятся. Но лично я считаю, что это отрицательный тип. Не мой идеал, Боб.
— Не твой, — сказал он.
Белые цветы мелькали за оградой сквера. «Волга» обогнула сквер и подкатила к вокзальному подъезду.
Он расплатился, взял ее чемодан, а когда шли туннелем, она стала совать ему деньги, и чуть было не поругались. «Чем ты живешь? Копейками?» — хотел он спросить, но не спросил.
Поезд был уже подан, пошли по перрону, на полпути от вагона Шабанова раскрыла сумку, достала оттуда сложенный вдвое листок.
— Между прочим, Боб… Все-таки меня затянуло в этот «Янтарь». Оно, может, и не между прочим, но смотри уж сам. Справочка… — протянула она листок. — За подписью и печатью. Девятнадцатого декабря «Янтарь» был закрыт: санитарный день.
Словно бы не доверяя ее словам, Кручинин сам прочел и еще повертел в руках листок, словно бы не доверяя и ему. Но, увы, черным по белому… Черным по белому: кусты в сквере, и на черных кустах — белые цветы. Полезла чушь в голову.
— Значит, он соврал, — сказал Кручинин. — Странно!
— Конечно, сбрехал! — захлопнула сумку Шабанова. — Но ты говоришь, это ничего не меняет?
Они стояли посреди перрона.
— Как не меняет! — с досадой сказал Кручинин. — Меняет! Вранье не может ничего не менять.
Они пошли к вагону.
И, словно бы оправдываясь перед Кручининым, Шабанова сказала:
— А вспомни, как было с Ярым.
