У него была зверская память на лица, сам иногда удивлялся. Где-то уже видел ее, а где — сказать еще не мог. Вздернутый нос, бойкий взгляд, выщипанные бровки, родинка на щеке. Глядела она, правда, настороженно. Кто такой? Зачем пожаловал? Чего-то недоставало ей, какой-то иной приметы, по которой он запомнил ее. Чересчур бледна? Осунулась? Болела? На ней было летнее платьице без рукавов — руки худые. Она испугалась его, — чего пугаться-то? Стояла на пороге, не впускала.
— Тю, порядочки! — надулся он. — Гостя держат на лестнице.
— Какой гость? Какой гость? — задышала она прерывисто. — Что вы выдумываете? Я вас в глаза не знаю!
— А я знаю. — Вспомнил: белый халат, зеркала, запах одеколона, скороговорочка — между делом. — На Краснознаменной в парикмахерской работали?
А стригся-то он у нее всего один раз.
Она подобрела, мимолетная живость появилась на лице, но стояла в дверях стеной.
— Ну и что с того? Ну и что с того? Ну, работала. Ну, рассчиталась. Ребенок у меня. Дошкольный. Вам чего нужно?
Он сказал, что Генку ему нужно, а если нету — записку оставит. Он сказал, что позже зайти не сможет, потому как — на второй смене.
Она оглядела его повнимательней. Он был в кепке и старую куртку надел, с облезлым меховым воротником.
— Я в квартире сама, — сказала она, держась за дверную ручку. — Каждого пускай — на фармазонщика нарвешься.
— Да разве я похож? — усмехнулся он.
— Вы ж понимаете! — фыркнула она. — Приходят с улицы — и еще с претензией! Чего от Генки нужно?
Он сказал, что — по рекомендации. Есть такой клиент у Генки, новый, Вадим Мосьяков, из газеты. Так вот…
Железная была рекомендация, и, видно, супруги калякали уже о Мосьякове. Успели покалякать. Как же, авторитетный товарищ, да еще пацана впихнуть в садик посулил.
Царица Тамара, с острыми ключицами и скуластым личиком, отступила в коридорчик.
— Ну войдите. Мосьяков — это наш знакомый. Ну войдите. Только у меня полы не метены и постель не застлана.
— Постель нам, в крайнем случае, ни к чему, — сострил Бурлака и сам рассмеялся.
— Можно подумать! — передернула плечами царица Тамара.
Блатная баба, отметил он.
В коридорчике была вешалка, прибитая к стенке; плащ висел, вылинявший — видимо, тот самый, красноречиво описанный Мосьяковым, и еще висела женская шубка из цигейки. Это могло произойти тут, у вешалки. А могло — и в комнате, за столом. Стол был покрыт узорчатой клеенкой — рисунок чуть потускнел, но не стерся, а выгорел; края, которые свисали, были ярче. Судя по клеенке, старенькой, однако же без подтеков, обедала семья не тут, а на кухне; это и на кухне могло произойти.
— Ну, какое дело? Говорите! — стала Тамара посреди комнаты, скрестила руки на груди.
— Да насчет приставки, — сказал Бурлака; куртку не снял, а шапку бросил на стул. — Цветная приставка. Не в курсе? Мосьякову обещано, я хотел и себе сговориться.
— С Генкой сговаривайтесь, с Генкой, с ним, а со мной сговариваться нечего! — выпалила она без передышки, а глазами так и бегала, разглядывая пришельца. — Чего это в рабочее время наведались? Чего это отрываете? У меня квартира не метена и картошка разварится.
Он повторил про записку. Надо же было осмотреться.
Елка стояла в углу на крестовине — порядочных размеров сосенка, почти до потолка. Потолок разукрашен был цветной лепкой — прежних жильцов, должно быть, наследство. Дом строился по-современному: электропроводка скрытая, но кое-где повыводили ее на скорую руку наружу. И стояки отопления — тоже; значит, ремонт был, меняли. Что-то висело прежде на стенке — портрет или картина, тяжелое что-то: стена была голая, а костыль в ней остался.
— Ну, пишите, пишите! — затвердила Тамара, как бы подстегивая пришельца невидимым кнутиком. — Пишите записку, чего же вы?
Он порылся в карманах: нечем, дескать, и не на чем.
В своем коротеньком платьице, тонконогая, бросилась она разыскивать бумагу и карандаш. Письменными принадлежностями пользовались тут, видно, не часто: искала долго, нервно. Вообще она была какая-то издерганная, измученная и все время оглядывалась на Бурлаку; он это особо отметил.
Еще был столик возле окна, похоже — детский. На столике лежали книжка с картинками — зверята всякие — и электробритва без футляра — «Харьков», первого выпуска. Стояла бутылка из-под пива, — Бурлака, изловчившись, глянул на этикетку: куплена третьего дня, не раньше.
— Что-то вы похудели с тех пор, — сказал он, пройдясь по комнате, отогнув мимоходом полотняную портьерку на дверях: пятно?
— С каких это тех? — оглянулась нервно Тамара. — С каких это тех? Что это вы выдумываете, странный у вас разговор! На Краснознаменной работала, да, а вас не обслуживала, не помню такого. Нате вот карандаш, пишите, самописка куда-то завалилась.
Пятно — и вроде бы замытое. Или затертое? Ржавчина? Или же глаз повинуется предвзятому мнению?
— Не приведи господь такую жинку иметь, — сказал он, присаживаясь к столику. — Страх и ужас.
— Страх и ужас, — скороговоркой повторила она со смиренным вздохом. — Вы ж подпишитесь полной фамилией, — заглянула через его плечо. — А как про вас передать?
