— Мосьякова товарищ, — сказал он. — Алексей.
— А я — Тамара Михайловна, — протянула она руку. — Будем знакомы.
«Психованная баба, — подумал он, протягивая свою. — Хуже нет с бабами дело иметь».
Почерк инспектора Бурлаки не был секретным оружием в борьбе с преступными элементами, однако же он так усердно, непривычно для себя выводил буквы, что грифель сломался.
— Качество! Ножичка у вас не найдется?
Она пошла на кухню — блатная баба явно, а клюнула на дешевую покупку. Был бы на месте инспектора впрямь фармазонщик — вот и купилась бы.
Он снял головку бритвы. Просто так — из пустого озорства. Ради того, чтобы потом в юмористическом свете доложить Кручинину об этой тонкой операции. Он снял головку и чуть было не расхохотался. Анекдот: в бритве не хватало такого же точно колесика, какое выколупал Кручинин из подошвы хранящегося у него башмака.
Что сверх меры, то всегда анекдотично. Инспектор Бурлака привык доверять живым свидетельствам и менее доверял свидетельствам неодушевленных предметов. Это была не совсем верная позиция, за нее склоняли его не единожды. Но в данном случае даже упрямец Кручинин, но всей вероятности, с ним согласился бы. Карта идет — это хорошо. Однако же, когда идет она чрезмерно, начинают подозревать игрока в жульничестве, а фортуну в подвохе. Инспектор Бурлака был оптимист, но задешево не покупался. Он знал, что напал на след, однако же всяким там хвоинкам да колесикам не намерен был придавать значение.
Пятно на портьерке — это посущественнее.
И еще отметил он, что паркет у двери жирно намазан мастикой и свеже натерт, а вообще-то полы тут давненько не натирались.
Психованная Тамара принесла кухонный ножик.
Бурлака попробовал: гнется ли? — потрогал лезвие пальцем.
— Такой железякой, — сказал он, — только врагов своих резать.
Она странно взглянула на него. Он мог поручиться, что странно. У него даже мелькнула мысль: не слишком ли он зарывается? Но надо же когда-то начинать, помалу сдвигаться с места. Вторая неделя пошла.
— Ладно! — скомкал он записку, а оставлять ее и не собирался. — Передайте на словах. С Генкой свяжусь через Мосьякова.
Следовало ожидать, что Тамара Подгородецкая накинется на пришельца за его дурацкие выкрутасы, но она примолкла, стояла каменно, вцепившись руками в спинку стула, а лоб у нее морщился, выщипанные бровки были сдвинуты, будто соображала что-то и никак не могла сообразить.
Шкаф платяной, детская кроватка, супружеская постель с двумя невзбитыми подушками, с наспех накинутым ватным одеялом, — больше смотреть тут нечего. Сапожник — без сапог: телевизора у Подгородецких не было.
Бурлака надел свою кепку и пошел к дверям. Шаркая шлепанцами, Тамара пошла за ним.
Кухонная дверь была прикрыта; словно бы по ошибке, он толкнул ее, остановился на пороге.
— Куда вы? Куда вы? — сердито заговорила Подгородецкая у него за спиной. — Не туда, не туда! Слепые, что ли? Не видите, что где?
Что где, он видел: кухонька была невелика, кухонный столик — впритык к стене, но трое вполне могли разместиться. Теперь-то, глянув своими глазами, он свободно представлял себе, как это происходило. И все-таки принимали заезжего гостя не на кухне, а в комнате. Там Генка и пырнул его, но конечно ж не кухонным ножом.
— Сварлива вы, хозяюшка, — сказал Бурлака. — По годам вроде бы рановато.
Она промолчала и, выпуская его на лестничную площадку, тоже молчала, не произнесла больше ни слова.
Он знал наперед, что, заявившись в отсутствие мужа, насторожит ее, но ничуть не опасался этого: тылы у него были обеспечены. Справятся у Мосьякова — будут спать спокойно. А знакомству начало положено, — теперь клубочек и покатится. Теперь размотается, это уж точно — дойдет и до ножичка с плексигласовой рукояткой. И до портьерки дойдет, с пятном, и до вещичек, которые бросил приезжий по пьянке. Там они наверняка, у Подгородецких, — где же им еще быть, вещичкам, как не там?
Выходя на улицу, он мельком подумал, что ушлые хозяева могли бы за недельку и обезопаситься, но сразу отбросил эту мысль. Опасаться-то им чего? Свидетелей не было, шума — тоже, улик, считают, никаких. Неделька минула, а никто супругов не трогает, никто ими не интересуется. Могут спать спокойно. Разве что с ножичком самодельным расстались, хотя бывает, что и в самых крайних случаях не расстаются. Психика. Тут надо на психику бить, но это уж по части Кручинина, когда, как говорится, вступит активно в игру.
Он постоял на трамвайной остановке: куда теперь? В управлении, пожалуй, из оперативников — ни души, перед первым числом по кабинетам не рассиживаются. Да и мог же он, если понадобилось бы, полдня угробить на Подгородецких? Настроение у него было предпраздничное: все равно кончать это дело в новом году. Он дождался «семерки» и поехал домой. Дома у него тоже были дела. Он любил домашние дела любовью особой — счастливой и ненасытной. На них никогда не хватало времени. Праздники, черт возьми, — как раз и пора выбрасывать прочее из головы.
