Он уселся поудобнее, облегченно вздохнул, семерка шла мимо вокзала. Фото заезжего гостя было при нем. Он опять подумал о Кручинине и опять усмехнулся: заскочить, что ли, на вокзал? Усердие, рвение, а короче говоря — напрасный труд. Личность потерпевшего надо устанавливать через Подгородецких: ход конем — наперекор Кручинину. Кто там, на вокзале, остался неопрошенным? Киоскеры на перронах? Предположим, опознают, — ну и что?
Все же он вышел на привокзальной площади, посмеиваясь над собой и поругивая себя. Никто не оценит — некому. Напрасный труд — за это благодарностей не выносят.
Он походил по платформам — с первой на вторую, со второй на третью, вниз и вверх, вниз и вверх — через тоннели. Всего платформ было восемь, и на каждой — полдесятка киосков. Без толку, конечно. А фото просто так не сунешь — надо момент выбрать, представиться, иначе — дураков нет, беседовать не станут. Без толку проболтался часа полтора и напоследок завернул еще в ресторан.
С ресторана, собственно, и начат был обход — не нынешний, а тот, генеральный, но тогда одной из буфетчиц не было, а сменщица только заступила. Они чередовались — понедельно.
Эту, сегодняшнюю, он знал: приходилось уже пользоваться ее информацией. И она узнала его сразу.
Тут были столики — для пассажиров с проходящих поездов, но захаживали и местные — тяпнуть стопку по-быстрому и загрызть бутербродом. В этот час тут было пусто. Он сел за столик.
Завсегдатаи злачных мест звали буфетчицу Нюсей, хотя была уже в летах и нрава сурового, наружности строгой, не располагающей к кабацкой фамильярности. Звали Нюсей — и никакая сила, а она, конечно, свыклась, не возражала. Бурлака не предполагал увидеть ее здесь — прежде она работала в подвальчике на Конюшенной.
— Растем? — подмигнул он ей, когда подошла. — С повышением, тетя Нюся!
— А вы такой же шутник, Алексей Алексеевич, — сдержанно улыбнулась, присаживаясь. — План даден выше и в другой системе — вот и все повышение. А торговать можно всюду. Кушать будете?
Он попросил буженины и пива; к обеденному перерыву дело шло — проголодался. Она вообще по столикам не разносила — брали сами, но ему принесла.
— Ищу человечка, — сказал он, принимаясь за еду. — По нашим научно-популярным расчетам, где-то на той неделе вполне допустимо, что шастал во вверенном вам участке.
Она имела уже опыт, — ей рассусоливать было незачем.
— Покажите, Алексей Алексеевич. Посмотрю.
Он показал.
Имела уже опыт, покачала головой:
— Никогда не подумаешь… А карточка-то с туалетом?
— Ну да! Разве заметно?
Туалетом назывались у них манипуляции, при помощи которых оригиналу придавался естественный вид.
Она не ответила, вглядывалась, изучала. Он мигом расправился с бужениной, еще и крошки с тарелки подобрал и налил себе пива.
— Вру? — подняла она голову. — Нет, не вру! На прошлой неделе было, в пятницу или в четверг. К вечеру ближе, около шести. Прячьте, — протянула она фото, — не вру. Был такой, подходил, вон как вы вошли, — прямо с перрона, одетый. Я, Алексей Алексеевич, по первому разу не запоминаю, а почему запомнила — скажу. Дайте-ка, еще контрольно поглядим.
— Глядите, тетя Нюся, — глотнул пива Бурлака, достал из кармана сигареты. — Проконтролируйтесь как следует быть.
Он столько времени угробил на эти поиски, что у него, ей-богу, всякие чувства притупились. Он только подумал о Кручинине: Кручинин будет рад, а чему тут радоваться — это вопрос второстепенный.
— Вне всяких! — торжествующе произнесла тетя Нюся, возвращая фото. — Подошел, заказал сто грамм. Рубль двадцать с него — без закуски. Закуски не заказывал. Запить ему дала полстакана. Минеральной.
— В чем был? Опишите.
— Вот это, пожалуй, не опишу, — прикрыла глаза рукой тетя Нюся. — В верхнем, это помню. Пальто демисезонное, а головной убор? Или без головного убора? Или в кепке. Ничем, Алексей Алексеевич, не выделялся. Обыкновенный пассажир. Средних лет.
— А почему пассажир?
Лицо у тети Нюси было артистическое, — никогда не скажешь, что буфетчица.
Она закатила глаза.
— Почему? С перрона вошел. Одетый.
— Ну, так и я ж с перрона. Это каждый может. Чтобы вешалку обойти. А в руках?
— В руках ничего, — ответила не задумываясь. — С пустыми руками подошел.
Странно.
— Трезвый был? — спросил Бурлака.
— Да не очень. Вернее сказать, подшофе. Я почему запомнила: он мне рубль остался должен. Вы меня знаете, Алексей Алексеевич, у меня на Конюшенной для постоянных посетителей всегда был кредит, я не то что рубли доверяла, но и более крупные суммы, и за рубль здоровье терять не собираюсь. Я про этот рубль и забыла, а вы вот напомнили. Он, когда выпил, полез в карман рассчитаться — нету. Двадцать копеек сразу вытащил, а рубля-то не оказалось. Видно, порядочный мужчина — смутился. Вы, говорит, извините покорнейше, я сейчас занесу. Ну пожалуйста, говорю. Он и пошел. Так до сей поры и заносит.
— Имею поручение, — высыпал Бурлака серебро па столик. — Приплюсуйте буженинку и пиво.
Тетя Нюся притворилась оскорбленной — да боже мой, неужели станем мелочиться! — но то, что причиталось ей, подставив ладонь, сгребла.
