— А насчет бумажника… — Рука Константина Федоровича вроде бы сама потянулась к телефону. — Бумажник сейчас для нас главное, если, конечно, существует в природе и если в нем содержатся хоть какие-нибудь намеки на личность владельца. Я уже не говорю о паспорте или удостоверении, — покрутил он телефонный диск. — Это было бы для нас новогодним подарком. — В трубке зачастили писклявые гудочки. — К Петровичу не пробьешься, висит, — сказал он о начальнике уголовного розыска. — Если бумажник действительно был, а в чемодане его не оказалось, — значит, утерян. Или же сперли, что более вероятно. Я буду кланяться розыску в ноги. Пускай нажмут на все педали. Документы обычно подбрасывают, но нет правил без исключения. Не все урки достаточно гуманны. Если розыск проявит старание, гуманность может восторжествовать.
— Один шанс из ста, — сказал Кручинин.
— А когда их было больше?
Курск — это больше. Кручинин промолчал. Он вдруг сам усомнился в чистоте своих побуждений: Курск ему нужен или всего-навсего командировка? Не назрела ли потребность в разрядке? Рассеяться хочет, поразмыслить наедине с самим собой? Бежать от текущих дел и текущих сложностей? Так все равно же не убежишь. Ни в Курске не скроешься, ни где-нибудь подальше.
— И последнее, Константин Федорович, — сказал он, — если разрешите. Шабановой комнату не подыскали?
Похоже было, что скучающее лицо полковника Величко только теперь оживилось.
— Она тебе мешает?
Этого сказать он не мог. Она ему мешала, не считалась с его привычками, но он, в конце концов, мог бы потерпеть. Ему нужно было, чтобы Константин Федорович понял его с полуслова, а у Константина Федоровича не хватило на это такта.
— Курящих лучше помещать с курящими, — сказана была заведомая глупость, потому что ничего другого не придумалось.
— Да, это проблема! — картинно потер лоб Величко. — Это проблема, требующая тщательного изучения. Даже не знаю, как к ней подойти. А вы с Шабановой не пробовали изредка проветривать помещение?
Она, как говорится, была легка на помине. Зачем понадобился ей начальник или зачем понадобилась она начальнику — об этом Кручинина в известность не поставили. Пришла она с папкой, с делом. Теперь Величко не расшаркивался перед ней, — она была уже для него рядовой сотрудницей, а не любопытной новинкой.
— Как настроение, Алевтина Сергеевна? — спросил он тоном беспристрастного судьи. — Борис Ильич не притесняет?
— Ну что вы, Константин Федорович! — в границах служебного этикета и лишь чуть-чуть пошумнее, чем следовало бы, обиделась она за Кручинина. — Борис Ильич на это не способен.
Она вообще была шумлива — в противоположность ему.
— Взаимных претензий нет? — спросил Величко тем же тоном.
— Какие могут быть претензии! — удивилась она, но вопросительно посмотрела не на Величко, а на Кручинина.
Ему вдруг вспомнилось, как в школе еще, в четвертом классе, он отказался наотрез дежурить с девочкой, которая ему приглянулась, но которой он почему-то боялся.
— Я вам не нужен? — спросил он у полковника.
Великодушным жестом беспристрастного судьи, сделавшего свое дело, Величко отпустил его, и он, досадуя на себя, пошел проветривать помещение.
В углу висели два пальто — рядышком. Его и Алино. Он постоял посреди комнаты, посмотрел на эту идиллию, которая лет шесть назад умилила бы его, а теперь заставила грустно усмехнуться.
С наступающим, с наступившим, за новое счастье, за старых друзей, пялимся до часу ночи на экран телевизора, объедаемся, острим, плетем всякую чушь, хохочем и, наконец, вылазим из-за стола. Жанна пытается сорганизовать массовые игры. Но ей трудно управиться с неразберихой, именуемой новогодним весельем. Ничего нового нет и в помине — все старо. Жанной предоставлена квартира, остальное, как водится, в складчину, присутствуют знакомые и незнакомые, компания сколачивалась наспех, а я опять сплоховал: не нашел в себе мужества отказать Жанне, соврать, что куда-то уже приглашен.
Ко мне подходит Лина, фотогеничная жена Мосьякова, спрашивает:
— Вы танцуете?
— К вашим услугам, — отвечаю, а мне все равно: танцевать или играть в массовые игры.
Здесь я самый трезвый. Я на работе. Внушил себе, что на работе, и за столом ограничился минимумом. Мне нельзя распускаться, нельзя болтать лишнего, потому что у Жанны я, по-видимому, в последний раз. Всякое необдуманное слово, неосторожное движение могут опять закабалить меня на многие месяцы.
Партнерши своей едва касаюсь.
А теснота ужасная, толкотня, кто танцует, кто веселит публику, кто наступает на ноги, полагая, что это очень остроумно. Словом, Новый год.
— Вы мне нравитесь, — сообщает партнерша. — У вас благородное лицо. Давайте закружимся, если не возражаете.
— Вальс? — спрашиваю я.
— Нет, в жизни, — отвечает она. — Я чертовски работала последние полгода, придумала интересную штуку, но за это время растеряла всех своих поклонников.
— В поклонники не гожусь, — говорю.
— В любовники? — смеется. — Я это имела в виду.
— В любовники тем более.
— О господи, на старости лет получаю отказ! — шутливо сокрушается она. — В чем дело, Кручинин? Сердце занято?
