— Занято, — говорю. — При ваших данных другой причины быть не может.
— Это вы правильно изволили заметить, — кивает она в такт музыке. — Но причина неуважительная. Легкий флирт не влияет на сердце. От этого никто еще не умирал.
— А что, — спрашиваю, — скажет ваш муж?
— У нас демократическая республика, — отвечает она.
Танцуем, а я молчу — демонстративно и принципиально, мне в высшей степени наплевать, что она обо мне подумает.
— Хотела вас отбить у Жанны, — улыбается, — не вышло.
Тут уж необходимо что-то ответить. Молчать, во всяком случае, нельзя.
— У вас, — говорю, — неверные сведения.
— Устаревшие? — спрашивает.
— Вообще неверные. Искаженные. Основанные на обывательских слухах.
— Обывательские слухи — это своего рода барометр, — произносит она с умным видом. — По отклонению стрелки мы не можем знать, что нас ожидает: дождь, снег или ураган, но то, что атмосферное давление упало, — это факт.
— Давление нормальное, — говорю. — Бурь не предвидится. А человеческие симпатии имеют гораздо больший, как бы это сказать, диапазон, чем вы себе представляете.
— Не верю я в диапазоны, — презрительно замечает она. — В переводе на русский язык — это ширма.
— А заглядывать за ширмы, — подхватываю, — сознательным гражданам не рекомендуется.
Вот и сболтнул лишнее, не ту, что нужно, нажал клавишу. Но не исповедоваться же мне перед партнершей!
— А может, я доверенное лицо? — кокетничает она. — Может, мне поручено уточнить ваши коварные намерения?
— Сильно сомневаюсь, — говорю. — Мои друзья полномочий таких не дают.
Толкотня.
Мосьяков не танцует и в массовые игры не играет, за столом сидел с Жанной, переговаривались, мирно беседовали, а теперь — настроен критически, ко всему и ко всем. Пожалуй, в этом мы сегодня сходимся с ним, но я не высказываюсь, а он бросает ядовитые реплики направо и налево. На нем красно-белый пуловер, джинсы особого покроя, с кожаными накладными карманами, пиджаков и галстуков не признает, предпочитает одежды, подчеркивающие мощь телосложения и скрадывающие дефект, который, как мне кажется, огорчает его немало: богатырь не вышел ростом. Ему бы рост еще — ходил бы гоголем, а то приходится — чуть ли не на цыпочках.
Проигрыватель умолк, танец закончился — вот и слава богу.
— Мы еще вернемся к этому вопросу, — обнадеживает меня моя партнерша.
К какому именно? Молчу. Делаю крутой вираж — в соседнюю комнату, а там дышится полегче — балконная дверь распахнута, нет никого, и трезвонит телефон. Некому подойти — подхожу. Это Константин Федорович — из управления, он, бедняга, дежурит по городу, в праздники часто выпадает ему такая честь.
Вот опять нажата не та клавиша, а точнее сказать, не следовало мне подходить к телефону. Этим я как бы подтверждаю: все в порядке, все на месте. Полковник Величко — на своем посту, а я — на своем.
После обмена традиционными поздравлениями Константин Федорович спрашивает:
— Как морально-политическое? Инцидентов нет? Жаль. Был бы ты, Борис, парнем смышленым — звякнул по ноль-два, а я бы с опергруппой примчался к вам, поднял бы символический бокал.
— Скучаете, Константин Федорович?
— Да нет, работы хватает. Только что приехали. А ты, слышу по голосу, в норме.
— А когда я бываю не в норме, Константин Федорович?
— Это верно, — рокочет трубка. — В этом отношении ты молодец. Решительности бы прибавить, напористости… Ну, добро. Зови хозяйку.
Хозяйка нынче — Жанна, а Елена Ивановна встречает у родственников.
Зову хозяйку, она бегала к соседям за какими-то уникальными магнитофонными записями, — жакетик накинут на плечи. А сам — чтобы не заставили опять танцевать — выхожу на балкон.
Тепло. Падает медленный снег. Как в театре. Окна все, за редким исключением, светятся. Типичная новогодняя ночь. Но я ли это на балконе? Если я, то — зачем? Все в порядке, все на месте. Разве? Решительности бы мне прибавить, напористости. Как это понимать?
Разговор у Жанны с отцом недолгий — ее шаги, оборачиваюсь.
— Боренька, вы простудитесь, — тоном строгой наставницы.
— Нет, — говорю, — тает.
Тает или не тает, но внизу, под водосточными трубами, — серебряные пятна. Облокотившись на перила, мы смотрим вниз. Не может быть, чтобы таяло. А я говорю, что может. Вот и стоим. На балконе. В новогоднюю ночь. Мы это стоим или не мы?
— Как вам — Лина? — спрашивает она. — Правда, интересная?
В таких случаях обычно отвечают: не в моем вкусе. Чтобы не задеть женского самолюбия.
Я этого не боюсь, подтверждаю:
— Хороша.
Самолюбие ничуть не задето. Напротив, мы рады, что мнения сошлись.
— А как — Вадим?
— Душа не лежит, — отвечаю я.
Жанна огорчена:
— Правда? — Не верится ей. — Он, конечно, колючий. Со странностями, может даже показаться. Но добрый. У него, Боренька, трудная жизнь.
