— Высказался? — С шумом отодвигает стул, вскакивает. — В крайнем случае, думал: сработаемся… Ну, да ладно… — И, глядя прямо перед собой, ссутулившись, выходит.
Вот и поговорили.
Сижу терзаюсь. Да, я несправедлив. А он? Подхалимаж! Кто ему давал право бросать такие обвинения? Нет, говорю себе, хорошенького понемножку. Тут уж пора принимать срочные меры. Не знаю, с чего это началось — с Жанны или не с Жанны, но загвоздка не в ней, загвоздка в Константине Федоровиче. Меня лихорадит: мне кажется, что он то чрезмерно мягок со мной, то излишне придирчив. То прощает мне, чего другим не простил бы, то требует с меня больше, чем с других. А я хочу быть таким же, как все. Пусть хуже, но только не лучше. Я хочу одного: нормальной рабочей обстановки. Но, может статься, слишком многого хочу?
Он убедился в том, что всякое преступное явление — независимо от его масштабов — представляет собой некий скрытый механизм со сцепленными шестеренками. Как бы ни пытался преступник разобщить их, нарушить сцепление, ему в конечном счете это не удается и удаться не может, взаимосвязь материальных частиц нерасторжима.
Если бы неизвестный, по кличке Стиляга, не был причастен к одному из эпизодов дела о квартирных кражах, его появление в общежитии «Сельмаша» надолго, пожалуй, осталось бы для следствия загадкой. И наоборот: не появись он в общежитии, его причастность к этим кражам раскрылась бы не сразу. Двойная связь разнородных явлений ускорила ход зубчатой передачи: в Новочеркасске, где он обосновался на время, за ним установлено было наблюдение еще с ноября, а по сигналу, переданному в январе через ростовское УВД, он был задержан. Опыт подсказал ему не играть с милицией в прятки, да и, кроме того, тамошние оперативники располагали точными данными о его декабрьской отлучке из Новочеркасска. А так как после этого никуда он больше не отлучался и никаких эмиссаров не принимал, возможность его сговора с Ярым была окончательно исключена.
Копию своего постановления об отказе в возбуждении уголовного преследования Кручинин, как это принято, послал Ярому и еще на отдельном листке приписал несколько слов от себя. С этим было покончено, Шабанова оформляла командировку, в деле домушников наконец-то появилось недостающее звено, так что все шансы были покончить за недельку и с этим.
А Кручинина по-прежнему лихорадило — причин было много. Каждая из них в отдельности казалась пустячной — к примеру, размолвка с Бурлакой, — а в совокупности они выводили из равновесия. Лихорадило Кручинина по-разному: ликующе и угнетающе; он силился сопротивляться и тому и другому.
Когда Шабановой было передано распоряжение Величко, она отнеслась к предстоящему сотрудничеству с Кручининым крайне сдержанно. Шабанова у него под началом! Но против ожидания обошлось без юмора.
— Если не возражаешь, Боб, — сказала она, — я сперва почитаю. Ого! — полистала страницы. — Из ничего, а подсобралось!
— Вот именно, — буркнул Кручинин. — Преамбула.
— Когда ты сможешь уделить мне время? — спросила она сухо.
Он так же сухо назначил ей час, предварительно полистав свой затрепанный дневничок, что вызвало у нее ироническую усмешку.
Минуты были на вес золота, однако же после ее ухода он сразу не смог приняться за работу, а когда принялся наконец, углубился всерьез, она явилась опять. Зачем же было уславливаться о времени?
— Немного перерву тебя, Боб, — сказала она, опечаленная этой досадной необходимостью. — Оторвись. Я дошла до того, как Подгородецкие встретили на улице Кореневу.
— Давай-ка изложу тебе фабулу, — предложил Кручинин. — Своими словами.
— Не надо своими, — возразила она. — Ты мне скажи: почему эту встречу на улице считаешь доказательством того, что Подгородецкие действительно ходили в кино на семичасовой сеанс и не попали?
— Потому что был такой сеанс, и был наплыв, и в кассе не было билетов… Послушай, — сам себя перебил Кручинин, — не копайся в этом: перепаханное поле. Ты бери, что пригодится для Ярославля. А там — целина…
Она промолчала, но, видно, была не согласна с ним.
Он спросил:
— Что тебя смущает?
А его ничто уже, к счастью, не смущало, лишь лихорадило ликующе; разделенные жизнью после института, разобщенные самой судьбой, они сидят теперь друг против друга, занимаются делом.
— Меня смущает неясность, — сказала она сердито. — С таким же успехом Подгородецкие могли выйти из дому, из своей квартиры, и около восьми встретить Кореневу на улице.
— Ну, это уже беспредметное теоретизирование, — так же сердито сказал Кручинин. — Учебный разбор версии на семинаре по криминалистике… Повторяю: версия обработанная и отвергнутая. Пустая порода.
— Мне просто интересно… — вроде бы обиделась Шабанова, взяла авторучку со стола, развинтила ее машинально. — Не будь вредным, Боб. Дай покопаться.
Ручку он немедленно отобрал.
