— Точнее, я должна бы поступить так, но не могу. Вот какой слабой стала бывшая царица амазонок...
Она печально воззрилась на упрятанную в чехол секиру, острую как бритва и тяжёлую, как двуручный топор дровосека. На моих глазах многие примеривали к руке вес этого оружия, но никто не держал его с такой лёгкостью, как эта амазонка.
Антиопа снова перевела взгляд с оружия на меня.
— Есть ещё один способ положить конец этой войне.
Я ждал.
— Она закончится, если я умру.
Я попросил её не говорить так.
— Если я умру, цель этого вторжения перестанет существовать. Однако я не должна погибнуть от собственной руки, ибо никто из соплеменниц всё равно не поверит в самоубийство и это лишь ещё более распалит гнев нашего народа. Выход один: мне надлежит пасть в бою. В бою против соотечественниц.
Она потянула за ремешок, скреплявший чехол секиры.
— Мой муж предвидел и это и запретил своим людям под каким бы то ни было предлогом вооружать меня для битвы. А знаешь, почему он так поступил?
Я не знал.
— Чтобы уберечь моё сердце, которое, как он считает, будет разбито, если я подниму руку на тех, кто меня любит.
Антиопа вновь вынудила меня встретиться с ней взглядом и добавила:
— Наступит час, Дамон, когда мне придётся нарушить клятву, данную моему возлюбленному, и вооружиться, дабы выступить против собственного народа. Тогда я призову тебя. Ты придёшь?
Должно быть, в моих глазах, как пламя, вспыхнул вопрос, мигом прочтённый Антиопой:
«Почему я? Почему не любой слуга или первый попавшийся воин?»
Нежно, как мать снимает чепчик с кудрей своего младенца, амазонка стянула чехол с двойной секиры.
— Вооружить воительницу тал Кирте может только тот, кто любит её. Вот почему перед тем поединком в Курганном городе я призвала в оруженосцы Селену. И вот почему сейчас я позвала тебя.
При этих словах мой лоб вспыхнул.
— Ты любишь так же, как мы, амазонки. Любовь, которая связывает тебя с Селеной, такова же, как и та, что соединяет меня с царём... и с этим ребёнком.
Антиопа направилась ко мне, и я с потрясением осознал, что всё ещё держу ребёнка на руках. Антиопа поднесла к его личику сверкающее, как зеркало, лезвие секиры, и малыш, радостно гукая, потянулся к нему ручонками. Мать убрала острое железо подальше.
— Во имя этой любви и обоих наших народов я прошу тебя, Дамон, приди на мой зов, когда я позову. Будь моим оруженосцем и снаряди меня для последнего боя.
Каменные ступеньки вели вниз, от дворца к площади храма Эрехтейон, заполненной сейчас бивуачными палатками и полевыми кухнями и выходящей к ограде храма Афины Паллады, защитницы города. Когда я вышел, поджидавший слуга провёл меня по Трёмстам ступеням мимо святилища Афродиты Пандемос, Убеждающей, богини, благодаря которой наш царь объединил враждующих правителей Аттики, и мимо торопливо возводящихся укреплений, к вершине Эннеапилона, туда, где сейчас у Седьмых ворот трудился Тесей. Сотни людей обливались потом под палящим солнцем, и царь вместе с ними. Чтобы получить аудиенцию у правителя Афин, следовало всего-навсего встать рядом с ним в цепочку людей, передающих друг другу камни.
Тесей бросил в мою сторону лишь беглый взгляд, но я сразу увидел, что гонцы уже доложили ему о моём визите к Антиопе.
— О чём она говорила, друг Мой? — спросил он. — О любви к Афинам или о любви к Селене?
— И о том и о другом, мой царь.
Прежде чем я успел сознаться во всём, Тесей знаком предложил мне сойти с помоста и сказал:
— Я не могу позволить Антиопе вооружиться для битвы, Дамон. И не только потому, что желаю сберечь её честь и предотвратить поступок, который в глазах её народа, её самой да и всего мира будет выглядеть предательством. И не только ради спасения той, которая для меня дороже самой жизни. Нет, в данном случае речь идёт о спасении государства. И не просто государства, но той идеи народного самоуправления, которая начала воплощаться в общественном устройстве Афин.
Он уставился на меня, мрачный, как призрак.
— Мне ни за что не следовало увозить Антиопу, отбирать царицу у её народа. Должно быть, какой-то неведомый бог наслал на меня умопомрачение. Но раз уж такое случилось, мой долг — защищать её до последней капли крови. Иное несовместимо с честью царя и достоинством суверенного государства.
Взглядом он спрашивал, понял ли я.
