– Я просто думала…
– Я знаю, что ты думала, – перебиваю я ее. – Не нужно было тебе приезжать.
Наши взгляды встречаются. Я первым отворачиваюсь в сторону.
– Ты прав, – говорит она. – Мы друг друга не знаем.
Мы едем на поезде домой, Симон не разговаривает. Он отказывается даже смотреть в мою сторону.
Теперь ты знаешь, что я чувствую к нему. Спасибо, алкоголь. Правда, теперь у меня так болит голова, словно она может треснуть в любое мгновение. Мы чуть не опоздали на поезд, поскольку я не могла бежать. Прямо не знаю, что мы делали бы, если бы не успели.
Я, возможно, описаюсь, пока пишу это, но не могу пойти в туалет, так как там все выглядит просто ужасно. Мне кажется, меня вывернет наизнанку еще до того, как я к нему приближусь. Мне и так нехорошо.
Ночью все шло идеально. Я плавала. Снова чувствовала себя прежней, и одновременно мне удалось освободиться от себя. Я стала другой Люсиндой. Самой обычной девушкой. И Симон был со мной в воде. Мы могли бы целоваться при лунном свете. Все получилось бы идеально. Даже чересчур. Насколько я поняла, он тоже этого хотел. А потом Симон признался, что был очень рад, что я поехала с ним, и я рассказала, почему приехала.
Мне вроде как понадобилось исповедоваться. Я не хотела оказаться в его объятиях, пока между нами висела недосказанность. И сейчас ненавижу себя за свою порядочность.
Юханнес не мог убить Тильду. Он всю ночь общался по Интернету с несколькими парнями из своей коммуны. Если бы я подождала немного, сама бы это узнала.
Хорошо еще, что Симон не рассказал Юханнесу, из-за чего мы поссорились.
Сейчас мне просто хочется умереть. К счастью, мое желание исполнится через шесть дней. Если, конечно, я раньше не заболею из-за ягодного вина и купания в холодной воде. Если бы вечер не закончился так, как закончился, оно, пожалуй, того бы стоило. Теперь я чувствую только страх.
P.S. Папа звонил два раза. Я не осмелилась ответить. По звуку он наверняка понял бы, что я нахожусь в поезде.
Р.P.S. Папа все знает. Он только что прислал мне сообщение. И ждет меня на станции.
Бомбом начинает лаять, как только я вставляю ключ в замочную скважину. Стоит мне открыть дверь, и он набрасывается на меня, словно не видел несколько лет. Я сажусь на корточки, взъерошиваю ему шерсть. Он кладет лапы мне на плечи. Облизывает мои щеки.
– Успокойся, старина. Все нормально.
– Данные симптомы типичны для стрессовых состояний, многие нервничают в наши дни, – говорит кто-то из телевизора в гостиной.
Я уже знаю, что разоблачен. Отец Люсинды разговаривал с моими мамами. Я понятия не имею, откуда он узнал о нашей поездке в Стокгольм.
– Это напоминает электромагнитную сверхчувствительность, – вещает другой голос из телевизора. – Даже если вы не находите происходящему каких-то объяснений, вовсе не обязательно, что это плод вашего воображения.
Я стаскиваю с себя рюкзак. Эмма выходит в прихожую и крепко меня обнимает. Наклоняется вперед, чтобы не зажать живот.
– А вот и наша заблудшая овца, – шепчет она перед тем, как отпустить меня. – Удачи тебе.
Я киваю. Скидываю обувь. Дверь в комнату Эммы закрывается у меня за спиной. Похмелье еще не прошло окончательно, немного гудит голова. Стина кричит из гостиной. Хорошо, если меня оставят в покое, когда все закончится.
Когда я вхожу в комнату, Джудетт тянется за пультом телевизора и выключает звук.
«КОМЕТНАЯ БОЛЕЗНЬ: ПРАВДА ИЛИ МИФ?» – написано на табличке, красующейся под двумя мужчинами в студии новостей. Список симптомов вытянулся вдоль нижнего края изображения: «ЗУД. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ ТЕНЗИОЗНОГО ТИПА. ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ. ТРЕМОР. ВНЕЗАПНЫЕ ПРИЛИВЫ КРОВИ К ГОЛОВЕ. ПАРЕСТЕЗИЯ».
– Входи и садись, – говорит Стина.
Я подчиняюсь. Почти падаю на диван между мамами.
Стина театрально качает головой:
– От тебя пахнет как от пивоваренного завода.
– Пожалуйста. Не надо сейчас.
– Помолчал бы лучше, – фыркает Джудетт. – Чем ты занимался в Стокгольме?
– Навещал Юханнеса.
– О чем ты думал? – спрашивает Стина. – Ты понимаешь, какой опасности подвергал себя? А вдруг с тобой бы что-то случилось? Или поезда перестали бы ходить? Как мы тогда смогли бы вернуть тебя домой?
Она едва успевает дышать между вопросами. И ее лицо краснеет все больше и больше.
Уголком глаза я вижу, как на экране телевизора мужчины продолжают обсуждения.
– Шесть дней осталось, – говорит Джудетт, ее нижняя губа дрожит. –
– Мне нужно было встретиться с ним в последний раз. Он ведь единственный верил мне. Он и Люсинда.
– Люсинда, да. Как ты мог поехать с ней в Стокгольм? Она же больная!
То же самое отец Люсинды сказал мне. Но ночью я не думал о том, что у нее рак. Она была просто Люсиндой.
Мне совсем не хочется думать о ней именно сейчас. Мне не нужна несчастная любовь в последнюю неделю моей жизни. Мне хватило этого летом.
И я устал. Просто до ужаса.
– Вы правы. Можно я пойду и лягу?
– Нет, – говорит Стина. – Не раньше, чем мы закончим наш разговор.
– О чем еще можно говорить?
Стина вздыхает и смотрит на Джудетт. Но та не спускает с меня взгляда.
