Эмма поворачивает кожаную куртку из стороны в сторону, и та скрипит у нее в руках. Крошечные металлические кнопки блестят в падающем от окна свете.
– Сколько Симону было, когда он ее носил?
– Он тогда только научился ходить. Где-то год, наверно? – Джудетт улыбается мне. – Он был тогда невероятно забавный. И ужасно кривоногий.
Эмма смеется, проверяя молнию.
– Правда был! – говорит Эмма и сворачивает куртку. – Год – это же идеально, тогда малыш сможет носить ее следующей осенью.
Почему мы подыгрываем? Неужели тем самым помогаем Эмме? Я кошусь на Джудетт. Она, похоже, догадывается, о чем я думаю, поскольку почти незаметно качает головой.
– Как я рада, что вы так много сохранили, – говорит Эмма.
– Большинство вещей отдали на благотворительность. Но с некоторыми просто невозможно было расстаться.
Джудетт смеется и вынимает из коробки крошечную гавайскую рубашку. И я начинаю понимать, что происходящее нравится ей так же, как и Эмме. Ночью я проснулся от плача в спальне, но сейчас на лице Джудетт не видно и намека на грусть.
Наконец звонят в дверь. И Бомбом с лаем бежит в прихожую.
Я встаю у него на пути, прежде чем открыть дверь. На Люсинде сегодня тоже парик. Она смотрит на Бомбома, который головой толкает меня под коленку, пытаясь протиснуться наружу.
– Успокойся, – ворчу я и оттаскиваю его в сторону, чтобы Люсинда могла войти. – Извини, он порой дьявольски настырный.
– Ничего страшного, – отвечает Люсинда и разувается. – Но дома он выглядит еще больше.
Она проходит на кухню, прежде чем я успеваю ее остановить, и я замечаю, как ее взгляд останавливается на детской одежде. Перемещается на живот Эммы.
– Это Люсинда, – говорю я.
– Я пойму, если ты меня не помнишь, – говорит она Джудетт и протягивает руку. – Я приходила сюда однажды с классом, когда мы с Симоном были маленькими.
Но Джудетт игнорирует протянутую ей руку и заключает Люсинду в объятия:
– Люсинда! Как я рада с тобой познакомиться!
Люсинда не обнимает ее в ответ, но и освободиться не пытается.
– Спасибо, что ты поговорила с полицией о сообщении, – говорит Джудетт.
– Не знаю только, насколько это помогло.
– В любом случае, ты попыталась. Если бы ты только знала, как много это значит для нас и для Симона.
– Хватит, мам, – говорю я.
Когда Джудетт в конце концов отпускает Люсинду, та направляет руку ко лбу. Проверяет, не сбился ли парик.
Она выглядит смущенной и поворачивается к Эмме, которая пожимает ее руку и представляется. Потом Эмма машет ползунками с радостными ягнятами:
– Как тебе?
Люсинда выглядит так, словно не знает, куда ей деваться.
– Красиво, – говорит она, и я проклинаю себя за то, что не предупредил ее.
– Чем вы собираетесь заниматься сегодня? – спрашивает Эмма и улыбается.
– Ничем, – отвечаю я.
Улыбка Эммы становится еще шире.
Я прошу Люсинду пойти ко мне в комнату, и она с явной радостью принимает мое предложение. Бомбом, тяжело дыша, следует за нами. Он смотрит на меня с обидой, когда я закрываю дверь перед его носом.
Люсинда опускается на мою кровать. А я внезапно понимаю, что от меня немного пахнет потом, а моя футболка грязная от чердачной пыли. Я сажусь на письменный стол и кладу ноги на стул. Надо ли мне сказать что-то об Эмме? Но что именно?
– По-моему, я узнаю эту комнату, – говорит Люсинда. – У тебя же была масса игрушек лего из серии «Звездные войны»?
– Да.
Я не хочу больше разговаривать о том дне. Сразу же чувствую себя неуклюжим семилетним мальчуганом. Словно он прятался здесь все время, поджидая удобного случая.
– Стина передает тебе привет, – говорю я, пытаясь сменить тему. – Она тоже хотела встретиться с тобой, но сейчас на работе.
Люсинда кивает.
– Вы пойдете в церковь все вместе? В последнюю ночь?
– Да. А что вы будете делать?
– Я не знаю. Наверно, останемся дома.
Она внезапно улыбается и, по-моему, думает о том же самом, о чем и я. Что мы разговариваем так, словно речь идет о планах на выходные, а не о последней ночи в истории планеты, существования человечества, наших жизней.
– То есть вы не пойдете в церковь?
– Вряд ли. Мой папа – убежденный атеист. Врач, ты понимаешь.
– А ты?
Люсинда подтягивает под себя ноги. Похоже, размышляет.
– Мне не нравится, когда люди утверждают, что у них есть ответы на все вопросы, – говорит она.
– Мне тоже. Но Стина не из таких.
– В отличие от папы. По его мнению, наука может объяснить все. По-моему, излишняя уверенность вредна, о чем бы ни шла речь. – Она проводит пальцами по волосам парика. – Я не склоняюсь ни к какой из альтернатив. Но мне трудновато хорошо относиться к богу, который направляет на нас комету, потому что мы его утомили.
Я смеюсь:
– Ты слышала о теодицее? Проблеме зла?
Люсинда качает головой. Выглядит заинтересованной.
– Посмотрим, удастся ли мне вспомнить, – говорю я. – Если бог добр и всемогущ, как он может допускать существование зла? Означает ли это, что он не добр и не всемогущ?
Люсинда сидит молча. Насколько я понимаю, ждет продолжения от меня.
– На эти вопросы нет готового ответа, – говорю я. – Люди размышляют над ними тысячи лет.
– Отлично.
