Я толкнула его от себя, опрокидывая на спину, мягко провела ладонями по широкой груди, потянула темную ткань; Влад сам стащил через голову футболку. Склонилась к нему, медленно провела языком по приоткрытым теплым губам, вдохнула в себя его жаркое дыхание, дорожкой поцелуев спустилась к шее, груди, припала на мгновение, задыхаясь от невыразимой нежности, и дальше ниже. Мне нравилось его трогать, он всегда занимал меня куда больше всего прочего, больше рисунков, больше учебы, больше жизни.
Он этого не понимал.
— Варя, — Влад резко выпрямился, когда я потянулась к ширинке на его джинсах; за руку подтянул меня ближе, мутным взглядом уставился в мои широко раскрытые глаза. Варенька, я не железный. Я этого не выдержу, понимаешь? Я держусь, но…
— Смотри на меня, — я устроила ладонь на его щеке, придвинувшись почти вплотную к его лицу.
— Я люблю тебя, — брякнул он, таращась в мои глаза, в секунду перевернув всю мою душу тремя небрежными громкими словами.
— Нет, — я широко улыбнулась, легонько покачала головой и поцеловала его пересохшие губы. И вмиг оказалась под его телом, распластанная поперек постели, а Влад жадно целовал мое лицо, шею, ключицы, грудь. Я выгнулась ему навстречу, крепко вцепилась ногтями в его плечи, распадаясь от жадной ласки, с головой ныряя в сладостное безумие. Его губы сомкнулись вокруг напряженного соска, ладони смяли разгоряченную кожу; я хрипела, попеременно выдавая на слух его имя, трогала ладонью его жесткие светлые волосы, притягивая ближе, как можно ближе. Я шептала ему что-то невоспроизводимое, чего Влад определенно понять не мог, но странным образом понимал. Билась в его руках, умоляя взять меня как тогда, под мои яростные проклятия, под безумный треск пожирающего все труды моей кисти пламени, на остатках портретов, клочках разорванной одежды… Я помнила все так живо, ярко, что, приди Владу охота расспросить меня о происходящем тогда ночью, рассказала бы все в самых мельчайших подробностях.
Картины той бешеной ночи сами собой всплывали в памяти, когда Влад спешно стаскивал с меня джинсы, а я то пыталась помочь, то, напротив, цеплялась за него, только мешая осуществить задуманное. Потянулась к его губам, ладонью нашарила змейку, рванула вниз, и здесь мою активность быстро прервали моя спина вновь соприкоснулась с мягкой постелью, уже изрядно смятой от наших катаний туда-сюда, Влад навалился сверху. Еще немного, и я ощутила его в себе, с собой везде… Неустойчивый мир ощутимо качнуло, я сильнее вцепилась в плечи Влада, надеясь удержаться на самом краю, зажмурилась, ослепла. Больше не осталось никого и ничего, только он, и я где-то рядом, невидимой прорисованной тенью. Как было всегда.
До боли идеальный. Мой свихнувшийся параноик. Мой. Только мой.
— Я люблю тебя, — прошептала, улыбаясь, почти уверенная в том, что он этого не услышал.
Шел дождь. Лежа под боком мирно посапывающего Влада, я явственно слышала шум разбивающихся о крышу дождевых капель, под грустный аккомпанемент которого в голову настойчиво лезли всякие хмурые мысли. Похоже, я занимаюсь тем, что один за другим пытаюсь отправить в свободное плавание кораблики из мокрой бумаги занятие провальное, бестолковое, даже не увлекательное, ведь мой импровизированный флот тонет прямо на глазах, но взять и все бросить почему-то невозможно.
Мутная ассоциация.
Влад зашевелился; его рука по-хозяйски подтянула меня за талию выше, а я вдруг поймала себя на мысли, что глупо улыбаюсь, хоть и не имею никаких мало-мальски весомых причин на празднование своего триумфа. Напротив, пора бы уже отмечать появление неминуемых проблем, которые повлечет за собой скорое крушение неожиданной сказки. Сама ввязалась в этот давний эксперимент с погибшей любовью; как бы не хотелось, но на Влада свалить уже не получится. Ему-то что? Сейчас проснется, сверится с часами, покачает головой, расщедрится подбросить меня до вокзала и вернется под яркое крылышко будущей супруги.
У него всегда и все слишком просто честное слово, порою берет банальная зависть; для себя я вечно избираю самый трудный из всевозможных извилистых путей. Непроизвольно, просто так всегда выходит.
«Как карты лягут», — говорила моя обожаемая бабуля, при этом изящно держа в ладони наиболее выгодный расклад. И потом добавляла, бросая на меня свой коронный взгляд исподлобья: «Но тебя они не очень-то жалуют».
Примерно в этом месте Влад, составлявший ей компанию в игре, начинал громко возмущаться, потому что бабуля, по своему обыкновению, выигрывала, а бывший морщил лоб, хмурился, озадаченно тер подбородок, но все никак не мог сообразить, в каком месте она его обставила.
Вообще, говоря так, она имела в виду саму игру, не проводя заумных параллелей с реальной жизнью, но я всегда видела в ее словах двойной смысл, и сейчас понимаю, что нынешний расклад сложен явно не в мою пользу.
